Антиной остывает раньше, чем мог бы ожидать от себя, особенно если брать во внимание, что разбитая мальчишкой губа саднит до сих пор.
Антиной остывает раньше и вовсе не потому, что знает, что сам его спровоцировал и спровоцировал не в первый раз, что сам призывал его сражаться и сам играл с ним больше, чем дрался всерьез.
Антиной остывает раньше, потому что за то время, что они осаждали царицу и ждали ее выбора мальчишка вырос на его глаза их малолетнего щенка в молодого волчонка и как бы Антиной не насмехался над ним, как бы не задирал, он отмечал всегда и то, как он становился с годами проворнее и ловчее, как становился сильнее, как становился умнее, стойче, крепче. И, конечно, как он становился красивее. Маленький, идеальный альфа, если бы он был сыном Антиноя, он мог бы гордиться таким сыном, но он не был его отпрыском. На самом деле, мальчишка был хуже, он был помехой, он был неудобством и все его развития только вставляло палки в колеса всем женихам и их планам. Маленький, стойкий альфа рос и хорошел с годами и если бы Пенелопа только сумела бы протянуть еще лет пять, он смог бы по праву заявить свои права на престол и, быть может, стать для Итаки весьма достойным царем. Антиной видел это и признавал и если бы он был абсолютно другим человеком, если бы он позволял себе и признавал неясные, неуместные и даже глупые привязанности, быть может, он решил бы изменить своим планам и сделать для волчонка именно это, но... Но Антиной был таким человеком, каким он был, он прошел множество битв, он имел славу сильного, жестокого и беспощадного воина, он закалился в боях, его сердце было твердым, его разум без въедлив и прям и он не собирался позволять глупой и не ясной гордости за чужого щенка мешать своим планам, а значит такой судьбы для Телемаха прокладывать он не собирался. Наоборот, то, каким рос мальчишка напоминало только о том, что время - слишком ценный ресурс, чтобы его расточать и если Пенелопа не одумается сама в ближайшие полгода или быстрее, им придется заставить ее передумать. Антиною придется заставить ее передумать.

Но волчонок, да, волчонок хорошел, расцветал, добивался успехов и разбитая губа Антиноя говорила о том, что мальчишка незаметно стал еще талантливее, еще ловчее и еще сильнее. И хотя это должно было только злить и раздражать, хотя все в Антиное должно было противоречить тому, чтобы восхищаться другим альфой, пусть даже и таким малолетним, Антиной все равно ничего не мог с собой поделать. Он трогал разбитую губу подушечкой пальца и усмехался почти что с гордостью, поражаясь, каких высот достиг мальчик. Жаль, что не его.
Если бы тот хотя бы был омегой, он мог бы стать "его" иным образом и этот образ, пожалуй, устроил бы Антиноя.
Но судьба и здесь посмеялась над ним и Антиной запрещает себе думать дважды. И он не думает.

Или, скорее, не думал все это время, пока волчонок вдруг не группируется, не уворачивается от удара, не использует свое изящное телосложение, как свою сильную сторону, как проворство, которому уступает Антиной и не наносит ему точный, меткий удар, разбивая губу и почти ломая нос, пуская кровь альфе, более, чем вдвое старше его самого. Конечно, он не может на этом выиграть сражение, конечно же, в конце концов кулак Антиноя его достает, но дело в том, что чтобы достать его, Антиною приходится перестать играть с ним и драться всерьез и это для четырнадцатилетнего малолетки достижение, которое он должен оценить по достоинству. Оценил ли он его? Антиной не знает точно, но сам он точно оценил.
И это не его щенок и уж точно не его омега, потому что от мальчишки все еще не пахнет сладко и притягательно, пусть и было когда-то время, когда Антиной смотрел на него с жадным ожиданием того дня, когда он распустился. Когда-то Антиною казалось, что он обязательно должен быть омегой, обязан быть омегой, потому что его их судьба должна быть странным образом переплетена, потому что сами боги должны были бы... но боги никому ничего не должны и мальчишка не начинает пахнуть омегой ни в двенадцать, ни в тринадцать лет и Антиной с удивившей его самого раздраженной горечью неохотно смиряется. Что бы он делал, если бы мальчишка был омегой, если сам он ради трона Иатки должен жениться на Пенелопе? Он и сам не знает, но точно знает, что ни одного бы из ста семи не подпустил бы к нему. Но... какая уж разница, верно? Мальчишка оказался альфой, оказался лишним препятствием, лишней проблемой и вот теперь они здесь, где у Антиноя разбита губа и он всерьез дерется с волчонком.

...и он всерьез заинтересован волчонком, еще больше, чем прежде и почти что им горд.
И Антиной позволяет себе то, что не позволяет обычно - идет на поводу не у стратегии и разума, а своих капризов. Иные бы назвали это чувствами, но сам он отказывается называть это так, потому что "чувства" оставляют слишком много вопросов, который он не хочет не то, что решать, на даже задавать. А каприз, что ж, это странная прихоть, у которой он идет на поводу.
Он находит мальчишку за стенами дворца, склонившегося у родника в саду, смывая в лица кровь. Тот проиграл Антиною, разумеется проиграл, но у него словно бы все еще горят глаза, он словно бы все еще захвачен их стычкой так же, как захвачен и сам Антиной и от того, что эта маленькая глупость их с волчонком захватила одинаково у самого Антиноя сжимается не то горло, не то сердце.

- Эй, волчонок, - окликает он мальчишку, подходя ближе и с усмешкой складывая руки на груди. - Никак сами боги направляли твою руку. Когда это ты наловчился так умело кусаться в ответ?