На самом деле, терпение Антиноя на исходе. Он поддерживает шумные пиры, он смеется громче всех, он бьет своих товарищей по плечам и пьет разбавленное вино, но на самом деле все это ему опостылило, и эти люди, и этот дворец, и пиры эти, на которые уж точно нет никакого настроения. Что останется от Иатки, если это продолжится? Что останется от этого дворца, если Пенелопа не определится в ближайшее время? Антиной знает, что он первый претендент на этот трон, знает, что он сильнее и опаснее прочих, знает, его слово здесь весче и громче всего и сам не понимает, почему все еще играет по этим правилам, если, очевидно, может закончить эту игру в любой момент. А впрочем, с другой стороны, именно виды на этот дворец и на Итаку держат его в узде, не желая устаревать кровавую расправу в месте, которое однажды станет его домом.
А еще он не желает того хаоса, который разрозится во дворце, когда он возьмется за меч. Он не дурак и не питает иллюзий, он знает, что каждый из ста семи вонзит ему нож в спину, если им только представится такая возможность, но не это беспокоит его больше всего. Он со многими сражался и многих убил, Антиной уверен, что перережет глотки им всем прежде, чем они сумеют его достать, но печется он не об этом. Он печется о том, что не должно его волновать, но что его волнует - мальчишка, волчонок, отпрыск Одиссея, от которого стоило бы избавиться или которого стоило бы покрыть и так-то именно второе он и собирается сделать. Договорится он с Пенелопой или нет, одумается она, сделав выбор или будет упрямится, получит он мальчишку законным путем, силой, захватив трон или выждав время для приличия, волчонка он собирается забрать себе все равно. Но и именно он удерживал Антиноя от крайних мер. В суматохе кто-то обязательно постарается наложить на него лапу, присвоить, пометить или вовсе убить, а присматривать за ним и не дать прирезать себя будет чертовски неудобно.
И все-таки, со всем этим пора заканчивать.

Как раз от этих размышлений его и отвлекает стук в дверь и Антиной даже не успевает понять, что удивляет его больше - то, что кто-то стучит к нему в этот час или что дверь открывается раньше, чем он успевает даже шагнуть к ней.
Впрочем, стоит двери открыться, у Антиноя появляется другой, куда более важный вопрос: какого черта?

Вот эта новость! Волчонок, который ищет встречи с ним? Волчонок, который ищет его помощи? Последнее время Антиной то и дело чувствовал его взгляд, ловил его краем взгляда и учитывая, что прежде тот пытался избегать его всеми силами это было неожиданное новшество. Но даже это не могло подготовить Антиноя к этой встрече.

- Я бы спросил, не ошибся ли ты дверью, волчонок, но уверен, что внимательности тебе не занимать. В конце концов, ты уже несколько дней внимательно следишь за мной, верно? - Он усмехается, наконец, расслабляясь и делает шаг вперед, украдкой втягивая носом воздух.

Красивый. Такой красивый мальчик и пахнет всегда так хорошо, но сегодня? Сегодня он точно бы еще слаще, цитрус оседает мягко на языке, а соль на пальцах, а глубокая, обволакивающая амбра выступая на первый план оседает разом на языке, горле и легких и Антиною больше всего хочется разложить мальчишку на своей кровати, вынюхивая его во всех его ароматных местах. Вот она, к слову, его кровать, рукой подать. И ни одного свидетеля. На что волчонок рассчитывал, приходя к нему?
А впрочем, верно. Волчонок пришел к нему за помощью. В такой красивой тунике. С таким глубоким запахом. Даже не глядя на него, как бы уверенно не звучал его голос.

Антиной хмыкает, подходит ближе и почти мягко подцепляет подбородок волчонка кончиком пальцы, вынуждая поднять на себя глаза.

- Смотри в глаза, волчонок, когда просишь о помощи того, кого не считаешь своим другом. Даже если ты ищешь помощи, тебе не обязательно выглядеть слабым. А теперь давай, мальчик, еще раз. Что за помощь тебе нужна от меня?

Сказать, что Антиной заинтригован, это не сказать ничего. Он никогда за все эти годы не видел волчонка таким тихим, таким сговорчивым, почти покорным и от него такого захватывает дух больше, чем от хорошей драки и голова кружится сильнее, чем от неразбавленного вина. Он соврал бы, если бы сказал, что не любит тот блеск и огонь, который есть в маленьком принце, что он не восхищен тем, что он не склонился перед своей природой, защищая свой дворец и свою мать с упрямством и стойкостью, которые есть не в каждом воине и не в каждом альфе и Антиной по достоинству ценит эти качества в нем. Но когда он приходит к нему сам такой покорный, такой сговорчивый и такой невероятно красивый, Антиною кажется, что никого более захватывающего он не встречал за все свои долгие годы и ни один альфа не может сравниться с ним, ни один омега. Если Елена была хотя бы в половину так же хороша, как Телемах, Антиной готов понять всю эту заварушку, но самому ему кажется, что Телемах переплюнул всех. И это к лучшему, им н к чему вторая Троянская война, тем более, когда Антиной до кровавой пены на клыках не готов никого к нему подпускать.
А уж когда тот вдруг смотрит на него так прямо, когда тянется, впервые прикасаясь к его груди так доверчиво и робка, когда сам называет его сильным альфой, признает его власть и силу, просит его помощи... о, Антиной был полностью покорен еще до того, как мальчик назвал его альфой, но последнее это слово не оставило для него никаких шансов отступать назад. Антиной и без того держался одни боги ведают на чем, но теперь, конечно, никаких пут, сдерживающих его, не осталось и остаться не могло.

Он взбрыкивает, не в ответ даже, а инстинктивно, не в силах удержать своего альфу, почувствовавшего свою добычу, свою омегу, но все же еще балансирует на самой грани. Не скалится только теперь, а смотрит на мальчика серьезными, темными глазами, обхватывая его подбородок пальцами, оглаживая его мягкую, нижнюю губу подушечкой большого.
Вот все и решено. Вот все и кончено.
Его запах стелется вокруг него, заполняет воздух, легкие и волчонку не нужно так стараться, Антиной и так не выпустил бы его больше из своих рук, но ему нравится, что тот старается.

- Это правда, - медленно кивает Антиной, скользя из стороны в сторону по его губе пальцем, почти завороженный этим. - Ты во всем прав. Твоя мать играет с огнем и все мы теряем терпение, все так. И я могу удержать их и могу запретить им, это тоже верно.  И я могу помочь тебе, мальчик. Защитить твою мать. Защитить твой дворец. Защитить тебя. - Добавляет он, хмыкая, наконец скользя по губам короткой, темной улыбкой и склоняется ниже, так и не отпуская его взгляд: - Я все это могу сделать. Но ты ведь предлагаешь мне что-то взамен, верно? Что именно ты предлагаешь мне, омега? - Выдыхает он, мягко оттягивая его губу пальцем, скользит по ней взглядом и тут же снова вскидывает глаза, перехватывая его взгляд. - Мы можем договориться, но я хочу, чтобы ты понимал, на что именно ты договариваешься.

Волчонок не отводит взгляда, разумеется нет. Каждый раз, когда волчонок вступает с ним в спор словом или силой, он никогда не отводил взгляда, даже если его сила всякий раз уступает и оба они это понимают. Мальчик понимает это всегда, еще до того, как закуситься с Антиноем, да и как бы он не понимал? Он вдвое его меньше и больше, чем вдвое, младше. И он омега, разумеется, сама природа мешает омегами противостоять альфам наравне, но Телемах всякий раз пытается и никогда не остается опозоренным, даже если и проигрывает и Антиной всякий раз восхищен. Впечатлен. Заинтригован. Покорен, на самом деле. И больше всего он желает этого омегу под собой, но еще больше желает его своим и никогда он не мог подумать, что волчонок придет к нему сам и на самом деле как глупо, что он просит так мало за нечто столь большое, за то, чтобы принадлежать Антиною по своей воли, по своему желанию. Пожалуй, Антиной мог бы даже отказаться от трона Итаке и разогнать всех женихов, если бы волчонок выставил это условием для того, чтобы принадлежать ему, но трон Итаки словно бы идет в комплекте с Телемахом, словно бы нельзя отказаться от него и удержать мальчишку в своих руках, а потому Антиной не собирается сам делать такой глупости.
Так же, как не собирается позволять волчонку сделать вид, что он может отделаться малой кровью. Тем более, когда сам он так откровенно оголяется перед ним, испытывая на прочность альфу перед собой.
Своего альфу.

Тот не отводит глаз, но и не подается в пальцы и Антиною, быть может, и было бы жаль, если бы тот не избавился от брошки и ему самому не пришлось бы отстраняться для того, чтобы полюбоваться тем пиром для глаз, который волчонок для него предоставил. Чтобы взглянуть на острые плечи и тонкие ключицы, на уязвимую шею и оголенную грудь, на бледную кожу и розовые, нежные соски и целое созвездие родинок, разбросанном по выпирающим ребрам. Антиной хочет пересчитать их все пальцами, а затем языком. И присвоить его себе.

Им осталось прояснить сущую мелочь. Ту, которую Телемах, кажется, еще не понял.
Антиной скалится в широкой улыбке и снова подается вперед, сжимает одной рукой  талию мальчика, другой ладонью широко оглаживает его шею, скользить по щеке, по плечу, груди, мягко накрывает большим пальцем розовый сосок, поглаживая и наклоняясь выразительно, подчеркнуто громко вдыхает носом его запах у его шеи, у самой брачной железы.

- Я хочу, чтобы ты понимал, на что ты торгуешься, омега. На что я торгуюсь. Ты предлагаешь мне себя и на этом точка. Это не одна ночь и не до окончания ожидания, это не твоя возможность потянуть время в ожидании отца и не возможность удержать женихов в узде на ближайшие годы, пока ты не вырастешь достаточно, чтобы занять трон. Ты предлагаешь мне себя и на этом точка. Ты можешь выйти из этой комнаты прямо сейчас, словно ты ничего не предлагал или ты можешь выйти отсюда утром, уже моим, с моей мелкой на своей шее, с моими следами на твоем теле и с моим запахом на твоей коже. И ты не будешь ни защищаться сам, ни справляться, потому что с этого момента все, сделанное или сказанное тебе будет напрямую касаться твоего альфы. Это мое условие, волчонок. Это мое условие, омега. И тогда я защищу своего омегу, его семью и его дом. Ты принимаешь это?

Антиной зубасто, широко улыбается от одного этого "я не против" и от того того, как очаровательно краснеет волчонок. Омега. Его омега. О, как это нравится Антиною и только сейчас, когда он позволяет себе это проговорить, пусть и про себя, он осознает, насколько же сильно он этого хотел. Даже больше, чем думал прежде, чем прежде осознавал и признавался себе. Телемах - его. Телемах всегда был его, он пах его и огрызался всегда, как именно такой омега, который и должен был быть рядом с Антиноем, потому что хрупкий, нежный цветок быстро бы помялся в его руках. Он просто не умеет быть достаточно нежным, да и не видит в этом нужды. Конечно же он не собирается ломать волчонка, он даже не собирается проверять его на прочность, но ему приятно, что он не должен все время сдерживаться. И он не будет, боги, он сожрет волчонка теперь, когда он сам себя предложил, но мучить его специально Антиной не собирается точно. Так же, как ни за что не отпустит его из своих рук. Теперь, конечно же, нет, хотя его вопросы вполне понятны. Антиной даже немного тронут этим, словно бы мальчик беспокоиться о его планах и его целях, но это ни к чему.

- Это самое главное, мальчик, - улыбается Антиной, поднимая руку и выразительно трет запястьем о его шее, оставляя на мальчике свой запах, тот самый, который якобы ничем его не смущает. - А с твоей матерью мы договоримся. Уверен, она предпочтет видеть трон Итаке в руках своего сына. Думаю, мы с Пенелопой найдем решение, если она хочет продолжать ждать своего альфу, то пусть ждет. Мне не нужна эта женщина. А вот ты, волчонок, ты - да.

Он посмеивается, опуская другую руку ниже, перехватывает пояс его туники и медленно тянет его, постепенно развязывая.

- А теперь давай, омега, ты так и не ответил мне. Ты принимаешь это? Ты остаешься или выходишь за эту дверь прямо сейчас?

Остается.
На самом деле Антиной знает прекрасно - он блефует и блефует отчаянно, безоглядно, сам не зная, что стал бы делать, елси бы волчонок вздумал отступить назад, если бы передумал, если бы отказался. Если бы воспользовался его предложением.
Это было бы плохо, чертовски плохо, Антиной не смог бы отпустить его и все стало бы и грубо, и грязно, и куда как более неудобно и то, что он мог бы получить, если бы не спрашивал, если бы не блефовал, если бы забрал то, что ему предлагают, не позволяя омеге передумать, стало бы в разы сложнее и дольше.
Но задавая свой вопрос, в том случае, если волчонок остается, они закрывают этот вопрос раз и навсегда. В том случае, если он остается после того, как Антиной предложил его выбор любое его сомнение позже не будет иметь веса, а метка на его шее станет его собственным решением. И если позже омега передумает и начнет переживать, Антиной знает, чем его вразумить и знает, чем его утешить, тем более, что на самом деле он не сомневается в волчонке - тем он и привлек его взгляд, что ничем не похож на прочих омег. В нем достаточно и крепости, и силы, и ответственности, пусть в чем-то и достаточно наивной, что, впрочем, нормально для его лет. Если он согласится сам, он не отступится и оба они это знают и только потому Антиной блефует, спрашивая, чтобы собственный ответ Телемаха окончательно подвел черту.
И он подводит.

Антиной медленно, удовлетворенно выдыхает, улыбаясь и разжимая пальцы, роняя пояс, наконец-то опускает глаза, впервые разглядывая своего омегу.
И вот тогда у него всерьез перехватывает дыхание, когда голодный, горячий взгляд скользит по обнаженному, бледному, стройному телу и Антиной только сейчас узнает, какое сокровище оказалось в его руках.

Он был бы щедрейшей жертвой богам, такой омега, как Телемах, он мог бы отправиться служить в любой храм и его молитва, за которую он отдал бы себя в их услужение, наверняка была бы услышана и исполнена. Антиной уверен, что если бы этот мальчик только отправился в храм Зевса, если бы только упал в ноги его статуе, пообещав себя жрецом в его храм, если бы только взмолился в обмен на возвращение своего отца, сам Громовержец ни в чем не смог бы отказать этому совершенству и Одиссей вернулся бы на Итаку тем же днем. Но волчонок не пошел к Громовержцу либо не желая молить жестокосердных богов, либо не желая оставлять мать и Итаку, Антиной не может этого знать и знать не желает, он видит только, что омега, который и без того пах для него, как искушение, как амброзия, как высшая награда оказался под туникой настолько совершенным, что кажется, что Антиной ворует его у самих богов. И это только больше волнует его.

- Какие прекрасные тайны хранил от меня мой омега… - с гулким рыком тянет Антиной, скользя руками по его телу, оглаживая по плечам, бокам, бедрам, скользит грубыми пальцами над мягким пахом, еще лишь самую малость поросший мягкими волосами, но не спешит тянуться ниже. Его омега - это совершенство и приглашение и Антиной собирается смаковать его, когда наконец получил.

Он наклоняется, легко подхватывая мальчика на руки, такого хрупкого в его больших руках, такого податливого и несет его к кровати, осторожно укладывая.

- Теперь ты мой, - обещает Антиной,скользя по его телу горячим, жадным взглядом. - Прекрасный. Совершенный. Ты будешь принадлежать только мне, омега и я никому не уступлю тебя.

Он тянется к своей тунике, нетерпеливо стягивая застежку с плеча, рывком стягивая ремень и отбрасывая в сторону ненужную тряпку. Возбужденный, налившийся кровью крупный член нетерпеливо вздрагивает, приподнимаясь к животу, но Антиной не обращает на собственное желание никакого внимания. Его глаза не отрываются он робко сведенных стройных ног своего омеги и мягкого, плоского треугольника. Он так прекрасно пахнет, его мальчик и так идеально выглядит и когда весь он будет помечен своим альфой он будет только лучше.

Антиной утробно, глухо рычит, забираясь на кровать и подхватывая ноги мальчика под коленки, мягко разводит их в сторону, прижимаясь поцелуем к его плоскому, вздрагивающему животу.

- Тебя никогда не трогали прежде? - с голодным рыком почти с уверенностью спрашивает Антиной, мягко подталкивая его ножки. - Давай, омега, раскройся, пусти меня. Дай мне вдоволь полюбоваться, какой подарок мне достался прямо перед носом богов, каждый из которых, должно быть, желал бы заполучить такое совершенство. Тебя никто не касался прежде, волчонок? Никогда?