Антиной знает, что богиня направила его руку. Чувствует это незримое, божественное вмешательство и это бесит, жжет, корежит изнутри, не потому что стыдно не справиться без богов, потому что боги никогда не оставляют без своего внимания народ Греции, а потому что Антиной чувствует себя в этот момент всего лишь инструментом в божественных руках, только способом достичь своей цели и зная, чувствуя, рука какой именно богини неохотно (он словно бы чувствует даже это) прикоснулась к нему он не сомневается, что это как-то связано с прославленным и набившем оскомину бывшем царем Итаки. Ему противна мысль быть в чем-то полезным не то ему, не то покровительствующей ему богине для него, но на самом деле отвращение быстро забывается, когда на него вдруг обрушивается осознание - конец. Наконец-то конец, он дождался, он добился, как бы там ни было и с чьей бы помощью это не произошло, это убивающее, изматывающее ожидание наконец-то подошло к концу - теперь он взойдет на трон Итаки и получит то, к чему так стремился.
Вот только... за время ожидания возрос и аппетит и желает теперь Антиной куда как большего.

Пенелопа признает его своим королем, склоняет перед ним голову и морщится, ведя носом, но Антиной только скалится в ответ насмешливо и грубо. Ее передергивает, она отводит взгляд и он с трудом сдерживает смех. Глупая, глупая баба, боится, что он придет к ней этой ночью спросить свое, как ее новый муж, как новый король. Впрочем, стоит Антиною только подумать об этом и смех прогорает и остается горечью на языке. Глупая баба долгие годы удерживала и власть, и дворец, а потому как бы она не потрепала ему нервы, она не дура и Антиной не смеет недооценивать ее. Она правильно думает - именно так ему и следует поступить. Стоит явиться к ней ночью, осквернить ложе ее пропавшего мужа, наполнить ее лоно своим семенем и заставить ее понести от себя. Убедиться, что власть его подкреплена чем-то куда более надежным, чем ее глупое испытание и неохотный выбор: подкреплена новым наследником. Он знает, что ему следует поступить именно так и она это знает тоже, но... он не приходит. Он празднует со своими обретенными в этом дворце вынужденными друзьями свою победу и свою корону, свой трон и свою власть, смеется в голос, пьет, пьет и знает, что вместо того, чтобы обмывать корону, на самом деле заливает отвращение к собственной глупости. Он знает, что должен сделать, но делать этого не хочет. Пенелопа не вызывает в нем никакого интереса, хуже, за это время ее постная морда опостылила ему настолько, что у него небось и член бы на нее не встал, впрочем, для этого есть специальные отвары - унизительный, но необходимый выход.
Или мысли о ее сыне.
О, мысли о ее сыне помогли бы в два счета, потому что это и есть самая большая его проблема - он получил в жены Пенелопу, но все его мысли занимает ее щенок, маленький, хорошенький волчонок, который не обделен мозгами под стать матери и не обделен глупой, почти самоубийственной гордостью под стать отцу. Но никому из них не под стать он невероятно, умопомрачительно прекрасен. Или прекрасен он только в глаза Антиноя? Или только в глазах Антиноя его тонкий кипарисовый запах с ноткой апельсина и морской соли сводит его с ума? Или только в глазах Антиноя его лицо точно светится изнутри, а блеск глаз превосходит все виданные им прежде украшения? Или только в глазах Антиноя волосы у мальчишки мягкие, как шелк, кожа чистая, как ясное небо, стройные ноги, изящная талия и запястья, которые хочется не то целовать, не то безжалостно, до синяков ломать в пальцах? Или только в глазах Антиноя его глупая, упрямая сила, его гордость, его достоинство, его ум выделяют его из тысячи виданных им прежде омег?
Он не знает. Не знает, черт возьми, но точно уверен, что если бы ему нужно было покрыть Телемаха, чтобы мальчик принес ему наследника, он не пил бы с этими людьми, которые за долгое время ожидания выбрал называть своими друзьями, а был бы там, в его комнате, помечая его своим запахом, своим семенем, своим телом, оставляя его наполненным и усталым снова, и снова, и снова, пока новость о его беременности не огласила бы дворец. И эту новость Антиной нес бы перед собой, как знамя, с гордостью и радостью, незнакомой ему прежде...

Но юный принц бродит по дворцу тенью, Антиной не спешит прикасаться к его матери, берется, наконец, за дела Итаки, правителем которой он собирается быть всерьез и гоняет от себя мысли, которые до конца даже не могут сформироваться в его голове и... не могут до тех самых пор, пока те, кого он называл своими друзьями не начинают приходить к нему, спрашивая о мальчишке.

"Что ты собираешься делать с щенком, Антиной?" и "Отдай его мне в жены, приятель?" и "Это будет хороший союз, друг, армия моего отца усилит Итаку, когда мы породнимся". А еще "К чему затягивать, Антиной? Ты же не хочешь, чтобы щенок начал строить планы по захвату трона? Я займу его беременностью, отдай его мне и он будет постоянно ходить с брюхом, уж я за этим прослежу."
Антиной сжимает зубы и думает, что весь этот сброд заигрался с ним в друзья. Или сам Антиной заигрался с ними? У них было одно ожидание и одна злость, Пенелопа свей хитростью сделала их из конкурентов соратниками, но ожидание закончилось и всем этим людям пора было убираться из его дворца. От его... его...
Он отказывает. Он скалится и смотрит тяжелым-тяжелым взглядом, напоминая, на чьей стороне сила и отказывает, намекая, что праздник окончился, царь Итаки выбран и гостям следует разъезжаться по домам. Гостям, которым здесь больше нечего делать.
Гостям, которым новый царь Итаки не рад.
Гостям, которым он не собирается отдавать волчонка, у которого глаза блестят, как перламутр на солнце и кожа светлая, как прибрежный песок, и волосы мягкие, как шелк и молодая трава и запах такой, что у Антиноя дыхание перехватывает и если кто и займет его беременностью, то это, черт побери, будет он, Антиной!
И эта мысль, которая не формировалась в нем до конца в этот момент, наконец, обретает форму. Ему не нужно, чтобы Пенелопа рожала ему наследника. Наследника ему может родить и Телемах. Никто не посмеет сказать и слова, даже если всем все будет понятно. Королева долго правила и истратила много нерв, ей стоит отправиться в храм, к жрецам, на покой и отдых, теперь, когда у Итаке есть новый король. Через девять месяцев, когда во дворце появится младенец королевской крови, но не из ее чрева. А юный принц останется во дворце, в помощь новому царю. Вскармливая и взращивая его сына. Или дочь? Антиноя устроит и дочь, для начала важен ребенок. А потом граница сотрется, Пенелопа останется в храме, Антиной возьмет в жены юного принца, будет так щедр, что разделит с ним трон, который волчонок когда-то и ожидал, а потом, если сперва будет дочь, со временем Телемах родит ему сына.
Но он никому не отдаст волчонка, который должен принадлежать ему. Который должен быть его омегой. Тот, конечно, ненавидит его, но это ничего. Со временем он смирится. Да и материнство, говорят, примеряет со многим, а в одном Евримах был прав: волчонку пойдет беременность и его альфа позаботится, чтобы тот был почаще занят именно ею.
Никому из этих ублюдков он не отдаст его.

Эта простая мысль вспыхивает в нем в ворохе злости, раздражения, ревности, определяет его решение и именно сейчас этот глупый маленький волчонок выбирает явиться перед его глазами, ни капли не скрываясь и демонстрируя, что подслушивал его частный разговор. Выставляет претензии. Кидается вариантами своей судьбы. Глупый, глупый маленький принц, у Антиноя уже есть ответ, но, возможно, волчонку было бы лучше, если бы этот ответ не пылал в нем с силой и яростью новорожденного солнца, ему было бы лучше, если бы этот ответ отлежался, успокоился, оброс бы планом, этапами, шагами и решениями, потому что сейчас он груб и прост: мой. Этот мальчик мой.
И именно этот ответ и есть у него сейчас для волчонка.

- О, волчонок, - хмыкая широко, хищно улыбается Антиной и поднимается из-за стола с пергаментами, за которым выслушивал своих бывших друзей. Обходит стол, наблюдая за этим стройным мальчиком, который не дрогнул перед его мощной фигурой и усмехается еще шире, оказываясь напротив. Улыбается, нависая над ним, тянется, грубовато перехватывая его за подбородок, но почти ласково оглаживая мягкую кожу шершавым от мозолей от меча большим пальцем: - я откажу каждому, если они будут так глупы, чтобы спрашивать. И если они не поймут ответ, я заставлю их понять. Это так трогательно, что ты бережешь мое время, но не переживай. Для них я его найду. И для тебя найду тоже. Что ты там сказал, мальчик? Недостаточно хорошая партия? Ты думаешь, я ценю тебя так низко, маленький волчонок? Думаешь, я ценю тебя так мало?

Антиной хмыкает, усмехаясь и да, он любит, когда волчонок скалит клычки. Глупый маленький мальчик огрызается во вред себе, другой бы выбил ему все зубы, чтобы он и не думал кусаться, другой бы затолкал ему в рот тряпья, чтобы он учился молчать и принимать, что дает ему альфа и с другим, быть может, Антиной поступил бы так же, но ему так нравится, как огрызается волчонок, даже точно зная, что не сможет одержать верх. Зная, что он слабее, что его кости тоньше и более хрупкие, что его сила никогда не сравнится с силой Антиноя, его глупая гордость все равно заставляет его являться и требовать ответа, словно он имеет на это право.
У него, отпрыска потерянного бывшего царя, не нужной во дворце чужой крови нет такого права. Пока нет. Но теперь Антиной знает, как с ним поступить и что с ним делать и право такое он собирается дать ему официально. Потому что, по правде говоря, даже их история с волчонком куда ярче и насыщеннее, чем с Пенелопой, мальчишка знает Антиноя куда как лучше, чем его мать, знаком с ним куда ближе, говорил с ним чаще, припереался, огрызался, вступал в бой, показывал зубы, держал удар, черт побери, этот маленький омега всегда так хорошо держал удар и теперь, когда все встало на свои места, это все звучит и выглядит просто идеально. Это будет его омега, единсвтенный, кого Антиной за всю свою жизнь желал всерьез и только для себя. Пусть он огрызается рядом с ним, пусть. Пусть спрашивает и скалит зубы, Антиной готов играть с ним в эту игру, потому что он будет потакать не отпрыску бывшего царя, не принцу, навсегда отлученному от власти, он будет потакать своему омеге и это совсем другое.
Да и волчонку это тоже должно понравится. Разве он не сожалеет, что родная Итака ушла в чужие руки? Ну так Антиной готов поделиться ею с ним, он будет куда больше рад видеть на троне рядом с собой Телемаха, а не его мать. Просто потребуется немного времени и чуточка терпения, чтобы все вышло правильно.
И, конечно же, наследник. А лучше два. Минимум.

Мальчишка тянется, вскидывая руку и Антиной перехватывает его за запястье, отводит ее в сторону, не отпуская и делает шаг вперед, оттесняя волчонка к стене спиной, так и не отпуская его, лишь крепче перехватывая за подбородок.

- Надо же, волчонок, за столько времени ты не разглядел, что я позволяю, а что не позволяю тем, кого я не ценю? - тянет он, подталкивая того назад, пока тот не упирается спиной в стену. Прижимает его запястье к стене рядом с головой, соскальзывает пальцами с его подбородка, обхватывая пальцами шею, но впервые за все их стычки осторожно, почти бережно, не сдавливая и не перекрывая кислород. - Впрочем, никакого храма для тебя тоже, волчонок. Я не собираюсь отпускать тебя так далеко. Давай, мальчик, у тебя будут еще варианты? - заглядывая ему в глаза интересуется Антиной с усмешкой, окружая его своим запахом, наслаждаясь тем, как хорошо он смешивается с запахом омеги, ложась на его кожу. Именно так волчонок и должен был пахнуть все это время. И как только Антиной мог этого не замечать?

Антиной хмыкает, усмехаясь, наслаждаясь этим маленьким прикосновением, пусть даже и только для того, чтобы его оттолкнуть. У волчонка изящная рука, точеные пальцы, такими бы пальцами играть на лире, а не меч в руках держать, но он хорошо держит в этих руках меч и Антиною это нравится. Идеальный. Он идеальный. Стоило только догадаться, стоило только разглядеть и все стало так очевидно! Так ясно, как на ладони! Он почти готов смеяться над собой, каким был идиотом, что не видел раньше, но это, быть может, и к лучшему. Раньше было не до этого, а теперь у него есть время и рассмотреть, и разобраться и, конечно же, получить.

Он все-таки смеется, но не над собой, а над слабым сопротивлением волчонка, над ладошкой, упирающейся в его крепкую грудь, над удовольствием, которое он получает и от его сопротивления, и от его близости. И от горящего взгляда маленького волчонка, который не собирается давать ему спуску, даже если Антиной вдвое, если не втрое больше него, альфа рядом с таким хрупким, пусть и сильным омегой, куда взрослее, куда сильнее, он не по зубам волчонку, но тот никогда не мерил своих противников таким образом.

А еще ему смешно, что даже сейчас, прижатый его крупным телом к стене, покрытый его запахом, когда Антиной зажимает его так откровенно, этот наивный мальчик все еще перебирает неподходящие варианты.

- Нет-нет, волчонок, тут ты прав, - смеется Антиной подаваясь ближе, ведет откровенно носом у его виска, вдыхая запах и разжимая пальцы на его шее скользит по его телу ниже, гладит грудь через тогу, задерживается на талии, сжимая ее в пальцах, упиваясь тем, какой Телемах изящный под его рукой, скользит ниже по бедру, пока не соскальзывает на голую кожу и утробно, довольно урчит, оглаживая большим пальцем эту нежную, такую светлую под его рукой кожу. Такую мягкую. Он так хочет попробовать ее на вкус. - Ты достойный подарок богам, мальчик, очень щедрый подарок, боги бы передрались за право получить тебя. Но я слишком жадный человек, волчонок, чтобы отдать богам такое сокровище. Лучше уж я собственными руками зарежу в их честь стадо овец или коров, чем преподнесу им такой дар, как ты, Телемах. - Урчит он у уха мальчика, должно быть, впервые называя его по имени, сам с удивлением и удовольствием пробуя его на вкус. Телемах. Это имя теперь кажется ему таким же сладким, как и сам омега. Идеальным. - Мне не сложно ответить тебе на вопрос, волчонок. - Урчит он, поворачивая голову и прижимаясь губами к его уху, уже откровенно целуя, пока горячее шепчет только ему: - Но разве ответы, которые мы находим сами, не учат нас больше? Давай, волчонок, я верю в тебя. Ты найдешь этот ответ, если постараешься. Почему я собираюсь отказать каждому из ста семи женихов? Почему я не подарю тебя богам? Почему я не запру тебя на женской половине? - шепчет он жарко и спускаясь поцелуем ниже, склоняясь над мальчиком совсем низко, прижимаясь губами к его шее шепчет, поднимаясь, наконец, ладонью по его бедру выше, под подол тоги: - почему я не найду для тебя другого мужа, мой волчонок? Давай, мальчик, постарайся, ты найдешь этот ответ, я верю в тебя.

Волчонок скулит в его руках, хнычет, запрокидывает голову, подставляясь и Антиноя буквально крутит, корёжит изнутри, словно бы все мышцы ломает желанием, потребностью схватить его в руки, сжать до треска в костях, пометить все его тело следами кровавых укусов и в то же время мальчик в его руках видится бесценным сокровищем, которое нельзя сломать и потерять невозможно, все его тело хочется вылезать и истрогать, изгладить, пометить запахом, чтобы не оставалось ничего, не пахнущего Антиноем, ничего, не присвоенного им.

"Мой, мой, мой" - набатом дикой бьется в виске, оседает на языке, клокочет в горле яростным, голодным рычанием, пока он широко проходится языком по шее, обхватывает ее зубами, ощутимо, но бережно сжимая и этот миг такой сладкий, такой идеальный, что Антиною кажется, что земля и небо поменялись местами.

А потом волчонок приходит в себя, стремится повернуть голову, прогоняя его, сжать ноги и Антиной рычит уже совсем другим, угрожающим, предупреждающим рыком, пока тот пытается сжаться и отпихнуть его от себя.

- У твоей матери уже есть альфа и никто из нас не хочет, чтобы я занимал это место, - рычит он, опускаясь ниже и впиваясь зубами в оголенное плечо волчонка, оставляя ощутимый укус и тут же сверху зализывая голодно израненную кожу. - Не мне рассказывать тебе, мальчик, почему у меня есть жена и почему у нее должен быть муж. Почему Итака заслужила альфу на своем троне до того, как соседи устанут делать вид, что его на самом деле кто-то занимает. Но у твоей матери есть альфа. А у меня должен быть наследник.

Кожа под его языком сладкая и терпкая и мальчик в его руках изящный и идеальный, даже когда сжимается, даже когда отрицает, даже когда отговаривает Антиноя самым неожиданным способом.
Особенно, когда отговаривает Антиноя самым неожиданным способом и потому только он отрывается от его тела, отпускает его руку и снова перехватывает за подбородок вынуждая поднять голову, заглядывая в его лицо, нависая над ним.

- Но не ошибись, волчонок, дело не в том, что мне нужен наследник и я желаю его получить от тебя. Хотя я в самом деле желаю именно этого. Я не собираюсь тебя отдавать им, волчонок, потому что ты можешь принадлежать только мне. Потому что ты только мой. Мой маленький, яростный, злой волчонок, всегда дающий мне отпор, всегда скалящий зубы, всегда бросающийся в бой, какой бы вызов я тебе не бросал. Ты думаешь, я тебя на дух не переношу, мальчик? - рычит он, по-волчьи улыбаясь, нависая над ним. - Я бы давно свернул тебе шею, если бы я тебя ненавидел и сто семь свидетелей сказали бы, что ты неудачно оступился на лестнице. Если бы ты не был для меня особенным, я бы внимания на тебя не обращал, маленький волчонок. - Он рычит, наклоняясь, выдыхая в  самые его губы: - если бы ты не принадлежал мне, Телемах, я бы жаловал тебя первому попавшемуся альфе, который увез бы тебя с Итаки, чтобы ты не мозолил мне глаза, но ты мой, мальчик, и если мне придется резать за тебя глотки, я начну, так что подумай дважды, прежде, чем начать засматриваться по сторонам.

И наклоняясь еще ниже он, наконец, впивается в его губы голодным, яростным поцелуем, не оставляющим не выбора, ни сопротивления, набрасывается на него голодным зверем, сжимает челюсти в пальцах, вынуждая разжать зубы, вторгаясь глубже, сплетая языки, мешая слюну, пробуя, наконец, своего омегу на вкус.

Волчонок сдается. Антиной не понимает даже, он больше чувствует это на каком-то зверином,инстинктивным чутьем или физически, когда мальчик покорно отпускает его руку, расслабляет губы и отвечает на его поцелуй. А с другой стороны, зачем выбирать? Антиной просто чувствует, как волчонок сдается и утробно, довольно урчит в его рот, набрасываясь на него с еще большим голодом, вылизывая его губы, вылизывая его и притягивая ближе к себе. Впрочем, теперь, когда мальчик и сам отвечал на его поцелуй Антиной отпускает его подбородок, порывисто обнимает его за талию, рывком прижимая к себе и уверено теперь лезит рукой под тунику. Теперь, теперь, когда волчонок сдается. Теперь, когда все для самого Антиноя решено. Теперь, когда все так ясно и просто - Телемах принесет ему наследника, получит его метку, а позже, после того, как родит, а его мать отправится в храм Афины или, быть может, Геры, получит и трон Итаки.

Он сладкий, такой сладкий его волчонок, такой идеальный, Антиной урчит утробно и удовлетворенно, слизывая его вкус с его губ, с его клыков, из его рта, чувствуя, как его запах становится глубже и слаще и этот яркий запах вплетается в его собственный, пропитывается им, становится единственно верным. Правильный, такой правильный, из этого кабинета волчонок выйдет уже его, пропахший своим альфой, полный его семенем, принадлежащий уже только ему и после этого за каждого, кто посмеет Антиноя за него спросить, он не отпустит так легко, как отпустил сегодня. Впрочем, это и верно, потому что теперь Антиной будет отвечать за своего омегу, а делиться он не умел никогда.

Не отрываясь от губ волчонка, не разрывая поцелуя он тянется рукой  под его туникой дальше, сильной рукой подталкивает его бедро, вынуждая развести сведенные еще мгновение назад ноги и тянется выше, под слой ткани. Тянется приласкать своего омегу, растянуть его под себя, убедиться, что он достаточно мокрый, потому что как бы не хотел Антиной его сожрать, он не ставит своей целью причинить ему лишней боли, а боль своему невинному омеге он причинит наверняка, если не позаботиться о нем достаточно.  О боги, дайте ему терпения позаботиться о нем достаточно.
Впрочем, когда он тянется выше, протискиваясь между его ног, проскальзывая под ткань, он чувствует и жар и влагу и не чувствует, совсем не чувствует того, что ожидает там найти. И находит там вместо этого совсем другое и это так поражает его, что Антиной отрывается от губ омеги, облизывается голодно, разрывая между ними прозрачную нить слюны и пораженно, восхищенно заглядывает в лицо волчонка, оглаживая его между ног.

- Как много в тебе сюрпризов, волчонок, - рычит он, широко улыбаясь. - Хорошо, что я не знал прежде, иначе бы я не удержал рук при себе.