Когда это произошло, Сугуру с кристальной, абсолютной ясностью осознал, что это было делом времени. Его падение было делом времени. Он старался держаться небесных законов, он был милостив и терпелив к людям, он прощал ошибки и судил за грехи, но он всегда держал в голове слишком много условностей, которое Небеса не допускали. Господь посылал сыновьям своим испытания и они должны были служить и чествовать его, как бы тяжело им не было, но Сугуру смотрел на их тяготы и не понимал, какой в этом смысл. Доказать свою преданность Небесам? Преданность слепую, неразумную, движимую одной только в них, Небеса, вере, когда сами они чаще наказывали, чем награждали? Сугуру искал в этом смысл, кажется, все время своего существования и смысла этого найти не мог.
Его падение было делом времени, но он не знал, почему не пал раньше. А впрочем, это было не совсем правдой. Сугуру всегда обладал тонким пониманием Небесных законов и он знал, всегда знал, как пройти по грани, не оступившись. В падении важен посыл, важны мысли, важно то, что тобой двигает и Сугуру в совершенстве овладел искусством прятать свои сомнения в Небесах за поиском смысла. Он говорил не «я сомневаюсь в правильности этого решения», а «я ищу смысл в этом решении» и этой тонкой грани было достаточно, чтобы все его шесть крыльев оставались ослепительно белыми.

Его падение было делом времени. Особенно, рядом с Сатору.
Даже странно было, что пал он в итоге не из-за него. Сугуру не думал об этом прежде, потому что в этом была часть шаткого равновесия, но когда терять стало нечего и он получил возможность обернуться назад, без страха пошатнуться, он почувствовал удивление и укол легкого сожаления: куда ожидаемее он пал бы из-за Сатору.
Он хотел бы пасть из-за Сатору, потому что Сатору, милый, забавный, в чем-то пренебрежительный, красивый Сатору, слишком прислушивающийся к Сугуру и слишком ему послушный стоил того, чтобы ради него пасть. И то, что ценил в нем Сугуру, о чем он думал теперь, обязательно привело бы Сугуру на землю раньше, если б он только задумался об этом раньше.

Но Сугуру держался так долго, как только мог, а затем ему верили подопечных и Нанако с Мимико, его маленькие, измученные крошки, тоже оказались стоящими падения, хоть и иначе.

Сугуру не знает, в какой момент его крылья окрасились в черный цвет: когда он принял решение или когда занес над головой огненный меч? Но так или иначе, когда все закончилось и он выносил из деревни девочек, не скрываясь укрывая их крыльями, его перья были черными, как сама пустота.
И Сатору, конечно же, должен был явиться к нему, но не так, как Сугуру хотелось бы. Потому что, конечно же, Небеса не позволят ему пасть и остаться нетронутым и, конечно, кроме Сатору с его ослепительным, ярким, но таким нежным к Сугуру Светом, никто иной и не мог за ним прийти.
Сугуру только не мог решить, как он собирается его встречать. Он не хотел сопротивляться Сатору, но Мимико и Нанако… они верили ему, они нуждались в нем и он не мог их так легко бросить. Если бы только Сатору согласился отложить его изгнание лет на пять, пока девочки не подрастут и не станут более самостоятельными…

Когда он укладывает девочек, его Тьма, которая пришла на смену его Свету, беспокойно ворочается, но Сугуру мысленно утешает ее. Она еще юна в нем, хотя и так же велика, она – перерождение его Света и все ей ново, незнакомо и она точно бы еще только учится ходить. Сугуру чувствует себя полуслепым и полуглухим, отрезанным от своих обычных способностей, но он знает, что со временем все восстановится. Лишь бы скрывающиеся в тенях демоны не нашли и не пришли за ним раньше, чем он восстановится. Скорее всего Сугуру справится с ними, но неожиданное нападение не пойдет на пользу ни ему, ни девочкам.

Но его и находят, и застают врасплох куда раньше. Только не демоны.
Тонкие руки ложатся ему на плечи, обвивают, на удивление мягко и к спине прижимается удивительно знакомое тело. Удивительно – потому что Сугуру и не знал, что Сатору знаком ему уже до таких мелочей, что он может узнать его, даже не глядя.
В голосе его слышится улыбка и голос его звучащий у самого уха легкий и мягкий и Сугуру хотел бы обмануться, для чего он здесь, но не обманывается. И все равно он не может ничего сделать с собственной улыбкой.

- Сатору. Нашел меня так быстро, - улыбается Сугуру, накрывая ладонью его руки у себя на груди. – Я думал, у меня будет больше времени.

И это, на самом деле, грустно. Хотя он рад видеть Сатору это, на самом деле, грустно.
Сугуру вздыхает и оглядывается через плечо. Сатору жмется к нему и выглядит довольным и так сложно поверить, что он здесь для того, чтобы Сугуру изгнать, но все ведь очевидно, верно?
Он одновременно боится просить, опасаясь, что белизна крыльев Сатору может пострадать от его просьбы и одновременно с этим Сугуру не видит другого выхода.

- Я могу поторговаться с тобой о своем изгнании или ты намерен безукоснительно выполнять волю Небес?

Удивительно, сколько свободы дают черные, как ночь, крылья. Сугуру знал это и прежде, так же, как и не обманывался, как многое он держит в узде, чтобы не дать Небесам повод заметить его, но теперь, когда он позволяет себе не сдерживаться, это обрушивается на него, как господень гнев с небес.
Сатору тактильный, теплый, ласковый и открытый, Сатору неприкрыто дуется и покладисто успокаивается и Сугуру так нравится эта своя маленькая власть над этим ангелом. Над своим самым ослепительным серафимом. Ему нравится, как Сатору дышит ему в шею и от его дыхания по спине бегут мурашки, оседая удовольствием, которое Сугуру прежде не мог себе позволить. Ему нравится, как Сатору трётся носом о его плечо и больше всего хочется развернуться в его руках, перехватить его, прижать к себе, поцеловать, наконец, так, как давно и тайно хотелось и на одном поцелуи не ограничиться.
Великие Небеса, сколько же всего Сугуру теперь может желать, ничего не боясь! И как жадно и много он начинает делать сразу же, как это становится возможно.
Столько всего, что он глушил в себе, не давал воли, не позволял обращать внимания каждый раз, как они с Сатору касались друг друга. О, теперь все совсем иначе и Сугуру наслаждается каждой гранью этой свободы.
Как много он теперь может хотеть...

...но у него все ещё есть другая проблема: великолепные, белые крылья, сложенные за спиной Сатору. Сугуру подхватил бы его, если бы он падал и не отпустил бы его из своих рук, если бы он уже пал, но Сатору не пал. Даже если Сугуру всегда называл Сатору своим самым ослепительным серафимом, ему он не принадлежал никогда. Сатору всегда был серафимом Небес и без того достаточно плохо, что Сугуру предлагает ему такую опасную сделку.
Если бы за ним пришел кто угодно кроме Сатору, Сугуру сражался бы с ним, но против Сатору он не представляет, как поднимет свой меч.

Сатору отходит назад, улыбается ему, но смотрит так серьезно, что Сугуру вздыхает. Конечно же, Сатору понимает, как опасны такие разговоры и предложения. Конечно же, не для того они так долго держали хрупкое равновесие на Небесах, чтобы пасть так глупо. Сугуру вот случайно нашел свою причину, но у Сатору ее пока нет и это, быть может, к лучшему, хотя Сугуру и недостаточно хорош, чтобы не сожалеть об этом.

- Хочешь мой меч? - со смешком в шутку предлагает Сугуру, но Сатору смотрит серьезно и он тоже не тянет время. Перестает улыбаться, вздыхает и смотрит прямо в его глаза. - Дай мне пять человеческих лет, Сатору. Это ничтожный срок для Небес, но этим девочкам его хватит. Дай мне пять лет и я пойду за тобой, куда угодно, решишь ты изгнать меня в Ад или привести на Небесный суд, я пойду за тобой сам. Я прошу у тебя только пять лет, Сатору, это не так много.

Сатору раздражен, Сугуру видит это, читает это, ловит в складке между бровей и хмурится сам в ответ, напрягаясь. Сатору раздражен самим предложением? Сатору раздражен одной его просьбой? Одной мыслью, что он может согласиться пойти на уступки, если это противоречит воли Небес? А еще Сугуру ли не знать, как скор на расправу Сатору может быть и хотя он не думает, что тот сделает то, что его расстроит, он не уверен, что это все еще верно сейчас, после его падения. И, быть может, спящие в комнате девочки - тоже часть его раздражения и тогда Сугуру стоит быть начеку, чтобы схватить их и убежать. Потому что, да, он думал о том, что ему, возможно, придется сражаться с Сатору, чтобы суметь сберечь девочек, но сейчас он смотрит на своего серафима и понимает, что не сможет поднять оружия против него. Уж лучше он будет бежать. Долго, бесполезно, потому что от Сатору не скрыться. Уж лучше пусть Сатору преследует его, пока однажды не изгонит или не предаст суду. Если Сугуру сумеет протянуть время, если сумеет дождаться, когда девочки подрастут немного и смогут сами о себе позаботиться, это уже будет всем, чего он мог бы желать.
Или, скорее, всем, что он смеет желать после того, что совершил, потому что на самом деле Сугуру желал бы не бежать никуда от Сатору. Он желал бы, чтобы тот пал вместе с ним, чтобы он был рядом, чтобы Сугуру мог касаться его, мог любить его так, как не смел прежде.
Если говорить о том, о чем он мог бы мечтать, то Сугуру бы мечтал, чтобы Сатору пришел сюда не за ним из-за приказа Небес, а чтобы остаться  с ним и они жили бы уединенно и счастливо на земле, сберегли бы этих девочек, любили бы друг друга и получили ту жизнь, из-за которой у ангелов чернели крылья, но которая стоила бы чего угодно…

Но Сугуру не смеет быть эгоистом и не смеет даже мечтать о том, чтобы Сатору пал к нему, как бы ему этого не хотелось. Сатору сиятелен и великолепен, он заслуживает лучшей жизни и хотя Сугуру не может считать Небеса лучшей жизнью, быть на Земле в изгнании тоже как будто не совсем то, что следовало бы желать серафиму, которого Сугуру слишком любил.

Сугуру почти неуместно усмехается тихому бормотанию Сатору, хотя то, что он говорит, скорее уж плохо для него. Это значит, что просьба Сугуру ему не интересна, что он не видит повода идти ему навстречу, что он… слишком обижен, чтобы пойти на уступку? Слишком хочет выполнить волю Небес? Первое больше похоже на Сатору, чем второе, но почему тогда он появился здесь так мягко и ласково, что Сугуру все еще чувствует его тепло на плечах?
Слова Сатору - плохой, очень плохой знак, но Сугуру все равно невольно и неуместно усмехается и хочет потянуться, чтобы в привычном жесте пригладить его взъерошенные волосы, но останавливает себя на полпути.
Нет. У них больше этого нет.

Но Сатору, о, его противоречивый Сатору и здесь оставляет его растерянным. Шагает ближе, смотрит в глаза, прикасается ласково и на этот раз Сугуру все-таки вскидывает руку, заканчивая движение. Накрывает его ладонь своей, прижимает к своей щеке и чуть склоняет к ней голову, глядя в глаза Сатору. Он так любит его, своего сияющего серафима. Ему так жаль, что все вышло так, даже если он не может с чистой совестью сожалеть о своем выборе.
Сатору прикасается к нему ласково и ласково улыбается, но смотрит своими невероятными, красивыми глазами в самую душу и взгляд его такой серьезный. Сугуру, быть может, стоило бы бояться подпускать его так близко с таким серьезным взглядом, стоило бы страшиться внезапного удара, но он не может даже подумать о том, чтобы ждать такого предательства от своего Сатору.

Но то, что он говорит.. То, что он говорит, заставляет Сугуру пораженно распахнуть глаза, вскинуться и растерять такую неуместную сейчас в этот момент расслабленность. Про взаимность звучит, словно Сатору мечем вскрывает ему грудь по живому, но спорить с ним неправильно, потому что Сугуру сказал, что сказал, как бы он не любил Сатору.
Но хуже другое. Хуже, что Сатору нельзя так говорить и думать. Он спрашивает еще раз, но Сугуру уже поспешно скидывает вторую руку, накрывая кончиками пальцев губы Сатору.

- Нет, - с беспокойством отрезает он. - Ты не можешь, Сатору. Ты не можешь больше так говорить и так думать. Я не могу больше никуда тебя звать, а ты не можешь за мной идти. Куда я тебя приведу, мой сияющий серафим? Куда я могу повести тебя? Ты падаешь, мой Сатору. Это я теперь могу говорить, что угодно, - невесело и надломлено усмехается Сугуру, так и не убирая пальцев с губ Сатору мягко гладит его большим пальцем по щеке. – Это я могу хотеть чего угодно, могу думать о чем угодно, а тебе нельзя, мой светлый серафим. За мной можно идти только вниз, а я не хочу вести тебя в темноту. И предложить я тебе могу очень и очень мало, намного меньше, чем мне хотелось бы тебе предложить. Совсем не то, - добавляет Сугуру тихо, - что мне хотелось бы тебе предложить... Нет, даже что мне хотелось бы с тобой сделать. И если я не желаю тебе падения, то я не могу ничего больше тебе предложить, мой Сатору, а ты не можешь ждать от меня чего-то ещё.

И Сугуру стоит замолчать, стоит заткнуться, он и без того слишком прям и слишком откровенен, он рискует и больше всего рискует своим Сатору, но стоит начать делать шаг с горы и так сложно потом замедлить этот бег, это плохо контролируемое падение.

- Прости, - шепчет Сугуру, убирая пальцы с его губ и ласково оглаживает по щеке, зарывается в волосы. – Прости, мой Сатору. Я скучаю по тебе и я всегда буду по тебе скучать. И когда они подрастут, я приду к тебе, чтобы ты решил мою судьбу, потому что мне все равно нечего делать в этом мире одному. Просто немного времени, мой Сатору и ты казнишь меня так, как сочтешь нужным.