Свою диковинную внешность Сатору терпеть не может. Он не знает, откуда она у него - наверное, от отца, который остался неизвестным. Ему с детства твердили, что тот был злым духом, который оставил проклятье в его лице великому клану Годжо. Недаром ведь и его папа погиб в родах, успев лишь дать ему имя - глава клана, его дед, скорей всего, и на такое не расщедрился бы, он и так всегда годы игнорировал его, лишь недовольно хмурясь.

В клане его считали проклятым, приносящим неудачи, наказывали каждый раз, стоило ему поднять на кого-то взгляд, и не особо выпускали на улицу за территорию семьи. Скрывали, как позор, которым он, внебрачный ребенок со слишком белыми волосами и ярко-голубыми глазами, был по факту своего рождения.

Он был бременем клана Годжо, которого не убивали по какой-то непонятной причине, так что когда его, в четырнадцать, продали работорговцам, Сатору лишь задался вопросом: а почему не раньше?..

Хотя ответ был ясен. Он уже представился, и если вдруг кто из тех немногих, кто знал о его существовании, заинтересуется - просто скажут, что выдали его замуж куда-нибудь далеко, так что репутация не пострадает.

А светловолосого и голубоглазого омегу никто за пределами их города с великим родом точно не свяжет.

Работорговцы его не особо трогают. Смотрят опасливо, недоверчиво дергают волосы и обливают их водой - проверяют, что настоящие, - и отстают, лишь завязав ему глаза какой-то черной тряпкой. Сатору не очень против: он ходил с похожей и в доме клана, так что привык не видеть окружающий мир, как бы это тоскливо ни было.

А на невольничий рынок и смотреть не хочется, хватает звуков и запахов.

Его продают как что-то необычное. Как игрушку для постели, потому что для чего еще может пригодиться омега с необычной внешностью, не мешки же таскать, тем более что телосложение у него точно не подходящее.

Сатору лишь поджимает губы, когда его то и дело крутят, как товар, проверяют, настоящие ли у него волосы, спрашивают про глаза - и просто думает о том, что нужно перетерпеть все это унижение. Перетерпеть, приехать в новый дом, убить хозяина - и сбежать. Или просто сбежать, куда угодно. Как-нибудь избавиться от приметных волос, остричь или выкрасить, и спрятаться далеко ото всех, там, где ни клан, ни кто-то еще его не найдет.

С момента, как на его руки, шею и ноги навесили кандалы, он живет только этой надеждой.

...Чего он не ожидает - того, что его купит император, чей визит заставляет весь шумный рынок притихнуть в благоговении. Торговец с силой дергает цепь, заставляя Сатору упасть на колени, лебезит что-то подобострастное, перемежая расхваливания и благодарности ворохом титулов, которые заглушаются в ушах Сатору отчаянно забившимся собственным сердцем.

Сложно поверить, но Император, и правда, выбирает его. Из всего множества наложников - его, и Сатору резко выдыхает, чувствуя как в вони стоящего рядом торговца ярко проявляется радость.

Ему вот радоваться нечему.

Только надеяться, что, быть может, его закинут в гарем и забудут - и все равно это будет лишь подобием той свободы, к которой он стремился.

Сатору следует к карете, в которую ему позволяют забраться, устраивает звякнувшие наручниками руки на коленях и делает медленный вдох.

И замирает, как и слова приветствия на языке.

Запах Императора... прекрасен. Он подчиняет, успокаивает, обволакивает, не оставляет ничего другого, и ничего иного не хочется - и Сатору не сразу спохватывается, что молчит.

Тут же сгибается в поклоне:

— Приветствую Солнце, освещающее всю империю своей мудростью и силой, и благодарю, что дозволили ехать с вами.

Сатору невольно замирает, когда чувствует касание, хотя шорох одежды и так предупредил его об этом. Но Император говорит мягко, успокаивающе, воркует почти, и...

И становится, и правда, спокойней. На его плечи ложится тонкая ткань, несущая самый лучший запах в мире, и Сатору невольно чуть поворачивает голову, делает вдох поглубже. До странного хочется закутаться в нее посильней, возможно, с головой, укрыться от всего мира, как будто бы это может решить его проблемы.

Но его проблемы, к сожалению, так легко не решаются.

Сатору выпрямляется, нервно сжимает губы, когда вес кандалов исчезает с запястий, и их заменяют нежные, осторожные пальцы. Растирают кожу, даже как-то ласково, Император все еще говорит - так плавно, таким теплым голосом, что в него хочется закутаться не меньше чем в ткань, которая лежит на плечах.

Император называет его "своей звездой", и Сатору прерывисто вздыхает на это - прежде ему никто не давал прозвищ, которые не звучали, как оскорбление. Никто не говорил с ним так, как сейчас говорит Император, и, быть может, он бы подумал, что это все сон, но фантазии на такое у него точно бы не хватило.

Император тем временем называет его глаза красивыми - и Сатору жмурится под повязкой, чувствует, как такая бесхитростная похвала вонзается в сердце, словно нож, вспарывая там, где ласковый тон и обращение до этого лишь надрезали.

— Мой господин изволит шутить, — выдавливает он негромко. Невольно, не отдавая себе отчета, слегка подается в руку, которой Император касается его повязки. — Мне всегда говорили, что мой взгляд приносит несчастья и что у меня глаза злого духа, поэтому мне легче носить повязку, сквозь которую я даже случайно не смогу никому навредить. Я... Я к ней уже привык.

И, конечно, торговцы и словом не обмолвились об этом. То ли сами не очень верили, то ли не хотели отпугнуть покупателей, и второе, учитывая, что повязку с него почти не снимали, было куда вероятней.

Только то, что те решились умолчать об этом перед самим Солнцем Империи заслуживало почти восхищения их глупостью. Что ж, Сатору может это исправить, может сказать правду. Его вернут обратно, а, быть может, и вовсе освободят, если торговцев казнят за ложь Императору.

Вот только Сатору уже не уверен, что хочет уходить куда-то далеко от этого запаха, ласкового голоса и прикосновений, даже если Император такой со всеми своими омегами. Даже если это все напускное, иллюзия - все внутри протестует против мысли о том, что тот может оказаться ничуть не лучше любого другого альфы.

— Меня зовут Сатору, господин, мне четырнадцать. Моя семья меня продала, и для меня большая честь стать частью вашей, но если вы сейчас передумаете из-за моих глаз, о которых вас не предупредили - вам никто не осмелится сказать и слова против.

Император не злится. Он гладит его по волосам и Сатору наслаждается каждым мгновением его прикосновения, хотя его слова тоже похожи на... нет, даже не на сбывшуюся мечту, потому что он никогда даже мечтать не мог, что его проклятые синие глаза могут кому-то понравится. Что кто-то может назвать его прекрасным духом и сравнить со звездой.

Он невольно зажмуривается, стоит Императору стянуть его повязку, но, когда тот касается его подбородка, заставляя взглянуть на себя, все же нерешительно открывает глаза. Смаргивает пару раз, привыкая к свету - и замирает, вглядываясь в мужчину напротив себя.

Такой красивый. Сатору прежде даже не знал, что может существовать настолько красивый человек, и он слышал краем уха, как восхваляли Императора и за ум, и за дарованную небесами красоту - но не придавал этому значения. Его деда тоже превозносили все, кто зависел от их клана, но, на взгляд Сатору, мудрости в нем не было, как не было и красоты в его тете или двоюродных сестрах.

А вот Император был прекрасен. И пах так замечательно, и был таким ласковым, и Сатору чуть расстроенно нахмурился, когда тот убрал свою руку, перестав его гладить.

Но у него и так было слишком много внимания от кого-то такого восхитительного, не стоит быть жадным. Сатору просто нужно будет постараться заслужить больше - если тот считает его красивым, значит, у него будет шанс оказаться в его постели, а там нужно будет просто постараться хотя бы запомниться, чтобы этот раз не оказался последним.

Сатору неловко улыбается, сжимает пальцами ткань такого красивого плаща на своих плечах, старается незаметно вдохнуть поглубже.

— Как прикажете, мой господин, — кивает он, не в силах отвести взгляда для поклона. Зачарованный улыбкой, которая сейчас такая призрачная, но все равно словно освещающая все лицо альфы. Почему еще в Империи есть омеги, которые не стоят в очередях в гарем? — В моем прошлом... не было ничего хорошего, так что уже возможность увидеть вас так близко и ощутить вашу заботу дали всей моей жизни смысл, но я уверен, что в нахождении рядом с вами я найду самое большое счастье.

Сатору почти добавляет "даже если нас будут разделять стены гарема", но сжимает губы, так и не озвучив это. Нет. Он не будет довольствоваться малым, он не будет из тех наложников, кем наиграются и забудут - конечно, он еще мал и у Императора, наверняка, есть омеги-фавориты, а то и кто-то глубоко в сердце, но... Но у Сатору впереди много времени. Ему нужно будет просто освоиться в гареме и придумать план, как завладеть сердцем Императора, чтобы тот был таким ласковым и заботливым только с ним. Чтобы называл только его глаза прекрасными, чтобы называл только его своей Звездой.

Сатору никогда не подозревал, что может быть настолько жадным - но, наверное, потому что прежде ему не приходилось чего-то или кого-то желать. Он знал, что ничего не получит, потому что не достоин, но в гареме же шансы у всех были более-менее равны, верно? При должной наглости.

— И я только могу надеяться, что смогу сделать счастливей и вас, даже если совсем не намного.

Сатору пересаживается ближе к Императору, послушный его руке прижимается к плечу, закрывая глаза под лаской. Теперь тот не убирает ладонь, перебирает его пряди, говорит так негромко и мягко, его запах и вовсе становится таким ярким, что Сатору не сразу спохватывается, что тихо мурчит - и резко обрывает себя, понадеявшись, что это все же было слишком тихо и Император не услышал.

Вот только говорит тот своим успокаивающим голосом странные вещи. Разве в гарем не берут как раз ради счастья Императора? Чтобы тот был счастливым, чтобы мог отдохнуть и расслабиться после тяжелых дней решения судеб всей Империи, чтобы его род длился и преумножался.

Были ли у него мечты? Сатору не знает ответа на этот вопрос. Сейчас ему кажется, что если и были, то все померкли перед мечтой занять место рядом с Императором и завоевать его сердце.

— Я мечтал получить свободу от своей семьи, — говорит он медленно, действительно роясь в своей голове в поиске воспоминаний. — А потом - покрасить волосы, чтобы перестать выглядеть... так. Чтобы меня не считали проклятым и уродом.

А дальше ничего не было, потому что даже первая часть всегда казалась слишком недостижимой, и Сатору был уверен, что из клана он уйдет либо мертвым, либо выданным замуж за какого-нибудь старого извращенца за приличный выкуп.

— Но теперь я думаю, что моя жизнь была несправедлива, чтобы уравновесить везение, которое мне даровало встречу с вами и шанс узнать вашу заботу.

Дальний дворец цветет, пахнет и благоухает, в нем живут омеги и у них есть там все, что только необходимо, Сугуру следит, чтобы его гарем ни в чем не нуждался и они не нуждаются, но прежде это было всем, чего желал Сугуру. Он не желал своих омег, не пытался никого из них завоевать, он спасал их и прятал, был рад мысли, что делает их счастливее и благодушно относился к их обретенной любви. И так было всегда, все эти годы, до того, как он привез с рынка свою невероятную звезду, своего Сатору.

Сугуру душу рвала на части мысль, что тот может встретить там какого-то альфу и влюбиться. в него. Его убивала мысль, что он может найти свлю любовь и пожелать покинуть Сугуру, а тот не посмеет его остановить. Не посмеет принудить его, сделать несчастным, не посмеет запрещать ему что-либо и если он влюбится и захочет уйти, Сугру придется ем позволить, но видят боги, он не представляет, где взять на это сил.
А еще он просто не желает расставаться с Сатору. Он хочет видеть его рядом с собой, любоваться им, разговаривать, вдыхать его запах, он словно бы придает ему сил, словно Сугуру отдыхает рядом с этим мальчиком и впервые в жизни он не может в чем-то себе отказать.
И да, все еще - пока Сатору находится рядом с ним, он не сможет встретить Альфу Своей Мечты.
И Сугуру раз за разом лично является во дворец, чтобы найти своего маленького мальчика и пригласить того составить себе компанию. Сугуру сначала зовет его составить себе компанию на прогулки или быть рядом, когда ему нужно проехать по городу по делам или проверяя патрули. Он берет его с собой на прогулки и на редкую охоту и он то и дело приглашает его в свои покои, где учит его всему, что ему еще неизвестно и Сатору схватывает на лету. Сугуру с каждым днем все больше восхищается им и любуется, а еще - все больше желает.
Во дворце появляются дипломаты, послы и дорогие гости и когда Сугуру зовет с собой Сатору, тот оказывается все ближе и ближе к нему, пока не сидит совсем рядом, словно наследник иди единственный омега. Сугуру с трудом помнит, что все еще не может объявить Сатору своим, не может его присвоить, не может назвать своей парой, но все же - помнит. И это так, черт побери, тяжело…
Но Сатору каждый раз принимает его приглашение точно бы даже с радостью, словно не потому, что боится отказать Императору и Сугуру старается этому верить или хотя бы обманывать себя.

Если чем и отличался сегодняшний день он прочих, так это тем, что Сугуру не нужно никого принимать, ему не нужно ехать в город с проверками и хотя у него есть дела с бумагами, он занимается ими только до обеда. Сатору и это время рядом с ним, Сугуру пригласил его на прогулку с самого утра, пусть и сказав, что она состоится только через несколько часов и хотя он предложил Сатору дождаться этого времени в дальнем дворце, он так же осторожно предложил подождать его рядом с собой в кабинете, обещал найти ему развлечение и закончить так быстро, как только сможет и Сатору, к облегчению Сугуру, выбирает этот вариант. С тех пор, как он обучил Сатору читать, тот глотает книги одну за другой, но Сугуру все равно иногда читает ему вечерами, если Сатору задерживатся рядом с ним после очередной встрече.
И никогда Сугуру не тащит того в постель, хотя, видят боги, даже то, что его мальчик так юн не мешает ему желать его и, больше того, вожделеть. Вот только все это давно уже только малая часть той любви, которую он испытывает к своему сокровищу, а потому всегда держит себя в руках.

После прогулки он зовет Сатору в свои покои выпить чая со сладостями и обещая, что приготовил для него подарок, - один из множества, какими он осыпает Сатору, - направляется с ним к себе.
К тому моменту, как они оказываются в его покоях по распоряжению Сугуру на низком столике подогретый пламенем маленькой свечи стоит чайник, парочка маленьких чашек ожидают их и блюдце с со сладостями, всеми теми, которые Сатору полюбил больше прочих.

- Присаживайся, моя Звезда, я сейчас, - обещает Сугуру, проходя в покои и направляясь к сундуку, где среди множества разнообразных и завораживающих тканей покоится подарок для Сатору. Ткани - тоже для Сатору, но Сугуру сперва хочет найти портного, которому позволит прикоснуться к своему оме… Сатору, который сможет сшить из них достойные наряды.

Сугуру смеется мягким, глубоким смехом, чуть качая головой. Великие боги, он делает так мало для этого мальчика! Ничтожно мало, даже не половина того, что ему хотелось бы.
Он хотел бы, чтобы Сатору принадлежал ему, чтобы стоял рядом с ним, чтобы все те именитые гости, которые посещали бы его дворец, кланялись перед Сатору так же низко, как и перед самим Сугуру, потому что тот - его сердце, его пара и его половина, его плечо и его поддержка. Он хотел бы, чтобы Сатору получал достойное его уважение и отношение, он хотел дарить ему лучшую одежду и дорогие накидки, чтобы он всякий раз сам решал, кому хочет дозволить на себя смотреть, а от чьих глаз желает укрыться и решал это только сам, даже если это будут глаза его императора. Он хочет, чтобы Сатору был свободен абсолютно во всем, чтобы он получал все, что только пожелает, чтобы никто не смел прикоснуться к нему и пальцем и при этом, противореча многому из этого, чтобы Сугуру был рядом с ним, чтобы как его альфа мог защитить и уберечь его от любой опасности.
Он хотел бы, чтобы у Сатору были все украшения и книги и чтобы никто не считал его омегой из гарема, потому что он нечто намного большее.
Он хотел бы, чтобы Сатору был счастлив рядом с ним, чтобы рядом с ним у него была семья и он не желал бы себе другую. Чтобы у них были дети и Сатору любил их и гордился ими и чтобы он был счастлив называть Сугуру своим альфой, но…

…но Сатору не свободен выбирать сам. Он прошел через лишения, он был продан на рынке, на него давят боль и предательства, через которые он прошел, на него давит золото, которое Сугуру заплатил, на него давит титул Сугуру и законы страны, в которой он живет, потому что вряд ли кто-то здесь посмеет перечить Императору, не опасаясь наказания.
Сатору не свободен и Сугуру не может даже допустить, что тот подумает, что Император чего-то требует от него и он не смеет отказать.
Даже сейчас привычное обращение так же привычно режет слух, но после такого хорошего дня болезненно сдавливает шею. Сугуру поднимается с тяжелой книгой в руках, морщится на мгновение и поднимая взгляд на Сатору медлит, точно решаясь. Решаясь, как мальчишка, ну что за ерунда! Что с ним делает этот мальчик…

- Сатору, - зовет он, хотя не слишком часто называет омегу по имени и когда тот поднимает на него глаза поспешно успокаивающе улыбается, вскидывая руку, обрывая любые беспокойства и прижимая книгу к себе делает шаг вперед. - У меня будет к тебе одна просьба, моя Звезда, достаточно странная просьба и ты вправе отказаться, если это слишком много для тебя, но если ты согласишься удовлетворить ее, это будет лучший подарок, который ты можешь мне оказать. - Все еще улыбаясь Сатору он опускается на подушки рядом с ним, укладывает книгу у себя на коленях, прикрывая инкрустированную камнями обложку ладонями и все еще глядя в лицо омеги осторожно просит: - ты бы оказал мне большую честь и невероятную радость, если бы оставаясь со мной наедине нашел бы в себе щедрость называть меня по имени. Я не хотел бы быть для тебя твоим господином, когда мы только вдвоем, моя Сияющая Звезда, я был бы счастлив быть для тебя только Сугуру.

Сатору улыбается ему и Сугуру, улыбаясь ему, выдыхает с облегчением, что просьба его не стала чрезмерной и слишком сложной для его мальчика. Что он не напугал его и не оскорбил, что Сатору не напрягся рядом с ним и не испугался, услышав от Императора просьбу, которая могла бы напугать иного омегу и напугать по разным причинам.
Сатору, впрочем, был не из трусливых, Сугуру понял это очень быстро и не мог этим не восхищаться. Сатору был красив, как сладкий мираж, поражденный изнывающей фантазией усталого путника и таким же желанным, он был изящным, тонким, хот и явно обещал вырасти удивительно высоким юношей. У него были волосы волшебного цвета и еще более волшебные глаза в обрамлении пышных ресниц и Сугуру любовался им всякий раз, как исключительным совершенством. А когда терял контроль над собой и своей фантазией, когда провожал Сатору и оставался на ночь один, он падал в свою кровать, в россыпь мягких подушек и жмурясь представлял, как же красив Сатору, наверное, без одежды. У него, должно быть, нежные и розовые соски, так замечательно идущие его такой удивительно бледной для южного края коже?  А член его был таким же нежным или темнее? И просторные шаровары никогда не позволяли разглядеть его сзади, да Сугуру и запрещал себе лишний раз смотреть, но когда он оставался один и терял над собой контроль, он фантазировал.
Но дело не в этом. Дело в том, что Сатору был потрясающе красив, но при этом в нем был стержень закаленного металла, он был крепким, сильным, смелым и его было нелегко напугать и сломить. Сугуру думал порой, что если бы его купил кто-то, кто плохо с ним обращался, Сатору бы смог убить этого человека и сбежать. Сатору - мог и этим Сугуру в нем тоже восхищался. Так что его просьба не могла бы напугать Сатору, как просьба Императора, удовлетворить которую кто-то мог бы счесть оскорблением его сиятельству, но Сугуру куда как больше боялся напугать Сатору, как омегу, который мог начать подозревать, что альфа рядом с ним вовсе не так чист мыслями к нему, как пытается показать. Сугуру, впрочем, не врал, его намерения были чисты и он никогда бы не оскорбил Сатору грубостью или навязчивостью, никогда не посмел бы пристать к нему и обмануть его доверие, но он в самом деле смотрел на того, как на омегу и мечтал о нем, как о своем омеге и этим был куда как хуже, чем Сатору о нем думал.

Но Сатору не пугается, Сатору улыбается ему и даже протягивает руку и Сугуру, альфы на много лет старше него, глупо замирает сердце под прикосновением тонких пальцев. Он хочет перехватить их, поднести к губам, зацеловать каждый палец, раскрыва свои чувства и когда губы его мальчика буквально ласкают его имя, до того хорошо оно на них звучит, Сугуру тихо выдыхает, на мгновение прикрывая глаза.
Быть может, эта его просьба была самой мудрой и самой глупой одновременно. Быть может, он теперь будет в вечном раю, слыша свое имя на губах мальчика, которого так любит и, быть может, он будет в постоянном аду слыша его от омеги, до которого не смеет дотронуться.

Сатору добавляет “но” и сердце Сугуру обрывается, не смотря на его возраст и мудрость. Он открывает глаза, хмурится, с беспокойством глядя на омегу и ждет продолжения.
Но - что?
Он ждет, уверенный, что если Сатору начнет тянуть, он не выдержит, но Сатору не тянет. Вываливает на него свой вопрос, оглушает и Сугуру невольно усмехается, пораженный, до какой же степени смел его мальчик. Он верно и правильно сразу обращается к нему на “ты”, но он так же и просит так о многом.
А потом называет “своим сердцем” и все точно бы встает на свои места. Все становится правильным, кроме того, что Сугуру был труслив и глуп и заставил своего омегу первым делать шаг, который должен был сделать альфа.

Он тянется, накрывая ладонь Сатору, накрывает ее, прижимая к своей щеке и мягко улыбается ему:

- Скорее, это будет слишком сложное просьба для меня, моя Звезда, - улыбается он ласково Сатору, трется щекой о его ладонь, но следом отводит ее от своего лица, чтобы потянуть того ближе к себе, буквально закидывая тонкую руку себе за шею, притягивая мальчика к себе на колени. - Если ты позволишь мне быть твоим альфой хотя бы раз, я не смогу оставаться им только наедине с тобой в стенах моих покоев, это будет то, что ляжет на тебя всей тяжестью моей к тебе любви, моя Звезда и для тебя не будет ни другого выбора, ни другого альфы, если только ты позволишь мне перешагнуть эту черту.