Четыре года назад Гето Сугуру умер, продолжая жить и этот день он помнит очень хорошо. Намного лучше, чем ему хотелось бы. Помнит, как реальность точно бы обрушилась на него в один момент, оглушила и замкнулась вокруг.
День, когда он понял абсолютно точно и ясно - однажды он увидит своего Сатору на железном столе, накрытом белой тканью, такой же безликий перед лицом смерти, как Хайбара или любой другой маг. Просто еще один мальчишка, жертва системы и жизненной несправедливости, от которого хотели слишком многого. Его омега, который тащит на себе слишком много и всех в мире, кроме Сугуру, это устраивает.
Если Сугуру ничего не сделает, однажды Сатору будет мертв, потому что его будут бросать на проклятья до тех самых пор, пока он не умрет. Сатору в конце концов обязательно умрет, а эти поганые мартышки будут относиться к нему так же, как к этом девочкам. Возможно, однажды на месте этих девочек будут из общие дети, потому что Сатору оставят в покое только тогда, когда он умрет и Сугуру явно не отстанет от него и тогда однажды их дети будут такими же проклятыми сиротами, как Мими и Нана и никого в этом проклятом мире это не озаботит.
Потому что мир этот дерьмо и несправедлив, жизни магов ничего здесь не значат и в конце концов никому из них не выбраться из этого живыми и счастливыми, если что-то здесь не изменится.
Если кто-то этого не изменит.
И этим кем-то решил быть Сугуру. Этим кем-то должен был быть Сугуру, потому что никто другой не станет защищать Сатору. Потому что никто другой не будет строить другой мир ради Сатору. Никто даже подумает, что о Сильнейшем нужно позаботиться, что его нужно беречь, что мир должен быть для него другим и никто этот мир для него не построит.
Поэтому Сугуру взял этих детей и ушел именно для этого - менять этот мир для Сатору, даже если Сатору никогда не простит его и не поймет.
Но Сатору - сиятелен и прекрасен, Сатору идеальный омега и идеальный мужчина, Сатору - мечта каждого и заслуживает быть счастливым и Сатору хочет сделать мир, в котором его единственный и любимый будет счастливым, даже если с кем-либо другим. Сугуру только надеется, что он никогда не узнает, кто делает счастливым Сатору и ему никогда не придется проверять себя на стойкость, стараясь не убить альфу, который заменит его в сердце его единственного омегу.
Сугуру больно желать своему единственному омеге счастья с кем-либо другим, но не желать Сатору счастья он просто не может.
Для Сугуру же... Сугуру умер в тот день, его сердце в тот день умерла и хотя маленькая его часть сохранилась для того, чтобы жить в маленьких ладошках его названных дочерей, это капля в море по сравнению с тем, каким он был раньше. И конечно же в его жизни не может быть никакой другой омеги, потому что омега в его жизни только одна и Сугуру посвятил всю свою жизнь, чтобы изменить мир для него.

И начинается его новая, мертвая жизнь. И Сугуру хорош в ней. Он страшен, как змей, такой же гладкий, гибкий и опасный, он пожирает тех, кто мешает ему, обвивает своим телом, сдавливает, ломая кости, уничтожает и поглощает, как поглощает проклятье. И да, теперь он в крови не по локоть - по самое горло, но Сугуру это устраивает. Он идет к своей цели, строит свой культ, собирает вокруг себя своих последователей, растит дочерей и убивает много-много бесполезных обезьян, надеясь, что однажды они, наконец, испугаются достаточно, чтобы эволюционировать. Но пока они просто умирают и это тоже Сугуру устраивает.
Он строит этот мир для Сатору, но старается не думать о нем лишний раз. Старается забыть, не выть в подушку, не искать его спросонья ночами, потому что и четырех лет не хватает Сугуру, чтобы запмнить, что Стаору больше не его и не с ним. И, более того, скорее всего именно Сатору однажды его убьет. Сугуру точно уже приговорен и этот приказ точно достался Сатору. И это ужасно, Сугуру очень жаль своего омегу, ему так жаль, что это бремя лежит на нем и Сугуру только надеется, что когда придет время Сатору будет достаточно зол, чтобы сделать это без сожаления. Сугуру не будет сопротивляться, Сатору точно заслужил убить его, Сугуру только надеется, что как можно больше успеет сделать для этого мира.
Ну и что дочерей он сможет вырастить как можно более взрослыми и самостоятельными. Что они смогут справиться.

...но когда однажды он чувствует проклятую энергию Сатору в своем доме, в первую очередь он чувствует сожаления, что его дочери еще слишком малы, но он верит, что манами сможет о них позаботиться. Быть может, Сатору разрешит ему сделать последний звонок? А потом он позволит тому убить себя даже не сопротивляясь. В последний раз увидеть Сатору кажется достойной платой за это.

Но когда он открывает дверь, стараясь держаться сдержанно и спокойно, стараясь не позволить своему голосу сорваться, не позволить сбиться дыханию, не позволить смотреть на Сатору жадно и голодно он собирается принять смерть достойно, но вместо этого видит Сатору сидящим на полу с ребенком в руках.
И именно ребенок и заставляет Сугуру сбиться с шага, остановиться, вынимая руки из рукавов юкаты и растерянно нахмуриться, глядя на Сатору.

Сатору, боги, Сатору, как же Сугуру соскучился по нему! Его омега такой красивый, такой идеальный, он изменился за эти несколько лет, но стал только лучше, сильнее, совершеннее и пахнет он так же хорошо, как и прежде, домом и мечтой, но  прав на него у него уже нет и потому Сугуру заставляет себя не смотреть, но все равно смотрит.
И эта глупая повязка на глазах смотрится хуже, чем очки, но больше всего потому, что это слишком горячо. Сатору с завязанными глазами - это очень горячо, словно бы Сугуру может взять его в свои руки и повести за собой, заботиться о нем, любить его... Но прав на него у Сугуру, конечно же, нет.
И этот ребенок... что за ребенок у Сатору в руках? Чей он? У него нет волос Сатору и Сугуру не видит его лица и... Боже, господи, нет. Сугуру старается убедить себя, что желает Сатору счастья, но это не значит, что он готов встретиться с альфой своего омеги и уж тем более увидеть щенка своего омеги от другого, хотя... Хотя, вообще-то, щенок Сатору - это всегда щенок Сатору и он всегда бы имел особое место в сердце Сугуру. Тем более тот такой маленький, настороженный, не плачет, но жмется к Сатору, не желая отпускать и Сугуру отлично может его понять. А темный затылок позволяет помечтать, что это их общий щенок, хотя Сугуру быстро гонит от себя эти мысли. Так будет только больнее.
Даже если не долго, потому что вряд ли Сатору здесь для того, чтобы просто на него посмотреть.

- У меня всегда бы нашлось время для тебя, Сатору, - наконец заставляет он себя заговорить, задерживает взгляд на его лице, нервно облизывая губы, словно стараясь распробовать витающий в воздухе идеальный запах его омеги и осторожно делает еще один шаг назад. - Ты решил, наконец, привести в исполнение приговор? Жаль, Тору, я еще не успел сделать достаточно, но мешать тебе я точно не сбираюсь. Есть у меня время на последнее слово или ты слишком спешишь? - и, переводя взгляд на щенка, не сдержавшись, все-таки интересуется со смесью горечи и зависти к тому, чего нет и никогда не будет у него: - Ты не мог оставить своего сына с кем-нибудь? Или хочешь с молодых ногтей показать ему, как умирают шаманы, которые выходят из системы?

И, наверное, Сугуру стоило бы придержать язык, но мысль о сыне Сатору, с которым он даже не может беспокоиться разрывает его изнутри в последний момент. Он даже не думает о своих дочерях сейчас, только о том, что он даже не видит лица этого малыша. Что у Сатору другая жизнь и другой альфа, которого он нашел себе так быстро, а Сугуру даже не может узнать, какого щенка родил Сатору. Щенка, которому придется вырасти в мире, который Сугуру не успел для них изменить...

Сугуру старается держаться, старается сохранять спокойствие, старается не позволять себе... ничего не позволять, на самом деле, потому что он и сам не знал, до какой же степени на самом деле не готов видеть Сатору. Своего Сатору или, скорее, уже не своего и поэтому так тяжело. Он так хочет оказаться рядом с ним, так хочет обнять его, прижать к себе и успокаивающе урчать ему на ухо, потому что теперь,когда Сугуру находится здесь дольше и разбирается в оттенках запаха, он чувствует, что Сатору пахнет беспокойством и какой-то... тоской? Обречённостью? Ужасный запах, который его единственный, любимый омега не должен источать никогда. Сугуру мертв вот уже четыре года, сосредоточенно и планомерно делая свое дело только для того, чтобы Сатору мог быть счастлив, но Сатору здесь и пахнет так плохо, что держать себя в руках почти невыносимо. Что могло произойти, что Сатору в таком состоянии? Это связано с его альфой? Его альфа умер? Бросил Сатору? Поэтому он здесь такой разбитый и с ребенком? Сугуру чувствует укол смешанных чувств ужаса, злости и радости. Он не может не желать смерти человеку, которого выбрал Сатору и который не он, но он слишком желает Сатору счастья, чтобы он так страдал. Но если нашелся кто-то, кто получил такое сокровище, как его Сатору и не ценил его, Сугуру ничего не помешает найти этого человека и убить.
...или его в это состояние приводит необходимости привести в исполнение приговор? Может, тогда Сугуру стоило бы вообще молчать, чтобы ему было легче, он не хочет осложнять задачу Сатору, если он вдруг недостаточно зол на Сугуру, но прежде, чем умирать, он так хотел бы знать, что довело Сатору до такого состояния и так хотел бы иметь права и успеть его утешить...

...а потом щенок на его рука поворачивает голову и Сугуру замирает, точно гвоздями прибитый к земле, а холодная дрожь шершавым языком лижет его от затылка до самых пят. Потому что не узнать знакомые черты невозможно. Сугуру на мгновение даже неловко - их сын так много взял от него, оставив Сатору только малость вроде "чего-то среднего между", да и то чуть больше разреза глаз.
Их щенок так сильно похож на Сугуру и когда тот оборачивается, Сугуру замирает разбитый и уничтоженный хуже любого Фиолетового. Он хрипло давится вдохом, пораженно глядя на щенка в руках своего омеги и чувствует, как сердце крошится в мелкие-мелкие острые осколки вины, тоски, потери и отчаяния. О Господи, о Господи, что он натворил! Что же он натворил!
Сугуру кажется, что его ударили поленом по затылку и он очнулся ото сна.
Он бросил Сатору. Твою мать, он на самом деле бросил Сатору, уверенный, что только так сможет защитить своего омегу от преждевременной смерти на благо поганых обезьян. Он бросил Сатору ничего ему не объяснив, ничего не сказав, он даже не подумал, что может взять его с собой, что должен взять своего омегу с собой, у Сатору был клан, звание, целая жизнь в магическом мире, Сугуру не мог лишать его этого, но должен был уберечь, но теперь он смотрит и не понимает, как мог так поступить? О чем он думал, что даже не поговорил со своим единственным, любимым омегой?
В то время, как его омега был беременный, брошенный и одинокий. Сугуру должен был заботиться о нем, должен был холить его и беречь, держать в их гнезде, пока удовлетворяет все его капризы, Сатору должен был быть самым счастливым, самым разбалованным беременным омегой в мире, но Сугуру ушел, не сказав ничего, не спросив, даже не зная, что Сатору ждёт их ребенка и Сатору остался проходить через все один, брошенный и преданный.
И даже при том, что Сугуру оказался худшим на свете альфой, Сатору все равно прижимает к себе их щенка с такой нежной любовью.
О боги, что же Сугуру натворил...

Его раскромсанное в ошметки потерей, болью и виной сердце больно впивается в грудь изнутри, он сглатывает, делает осторожно шаг к Сатору, но чувствует, как его колено подламывется, он чуть проседает, но тут же замирает, с трудом удержав себя на ногах.

Он не может оторвать глаз от вида его омеги с их щенком в руках, но потом Сатору заговаривает и даже это отходит на второй план, хотя слыша, что после всего Сатору называет его отцом, Сугуру хочется плакать и стоять перед своим омегой на коленях, лишь бы заслужить хотя бы крохи его прощения. Хотя бы за то, что после всего, что он сделал, того, кем он стал и как поступил с ним, Сатору ещё позволяет Сугуру дерзкую щедрость называться отцом их щенка.
Мегуми. Странное имя для мальчика, но какое же красивое и так ему подходит.
...и теперь, не вовремя, Сугуру понимает что то, что Сатору стал пахнуть ещё лучше, это их общий запах с Мегуми, они пахнут домом, пахнут семьёй, но нет, нет, Сугуру нельзя отвлекаться, потому что Сатору говорит странные, страшные вещи и когда Сугуру в них, наконец, до конца разбирается...

Сатору собрал вещи их сына, просит спрятать того от клана Годжо, если что-то пойдет не так, говорит о паре дней и начинает следом убеждать, что Сугуру сможет его вырастить и хотя Сугуру сможет, не это здесь самое страшное.

- Сатору, - хрипло, но мягко зовёт он, когда тот начинает частитт и эта мягкость в его хриплом, виноватом не заслуживающие даже звуков любимого имени голосе звучит только для того, чтобы утешить и успокоить его омегу. - Сатору, подожди. Подожди, мой... Подожди, Тору, стой. Что произошло?

Он с трудом, невероятным трудом заставляет себя медленно подойти к своему такому не своему теперь омеге, опускается перед ним на колени, так неуместно, но не удержавшись улыбается их щенку, не смея прикоснуться к нему, но потом поднимает взгляд на лицо Сатору и Господи, как бы он хотел увидеть глаза своего единственного омеги.

- Тору, - зовёт он негромко, успокаивающе, утешающе, хотя и не имеет на это права и выпуская феромоны, стараясь его успокоить, тянется к его лицу. Ласково, кончиками пальцем перебирает его щеки, ласкает, гладит, обводит край повязки, которую так хочет снять, гладит его скулы, зарывается в волосы, трогает, словно не может поверить, гладит, словно ему это позволило и то, что его пальцы так очевидно дрожат он заставляет себя не замечать. - Что произошло, Тору? Что случилось? Расскажи мне, дорогой, пожалуйста. Я знаю, что я не заслуживаю, даже чтобы ты со мной разговаривал, но пожалуйста, Тору, я должен знать.

И он должен исправить. Куда собрался уходить Сатору, что прощается со своим щенком? Куда он идёт, что ради этого даже к Сугуру согласился прийти?
Куда бы не шел Тору, Сугуру может сделать это вместо него.

- Разреши пойти туда мне, - просит он хриплым шепотом, пока ласкает, гладит его лицо, не смея прикоснуться к их сыну, не смея с ним познакомится, хотя то и дело бросает на него мягкие, жадные взгляды. - Ты нужен своему ребенку, Тору, нужен ему намного больше меня, я не заслужил, но я могу пойти вместо тебя, куда бы ты не шел. Пожалуйста, Тору, скажи мне. Я могу спрятать вас где угодно, я могу позаботиться, чтобы вас никто не нашел, пожалуйста, Тору, я все это сделал, только чтобы ты был жив, чтобы однажды ты был в безопасности, куда бы ты не шел, я не могу тебя туда отпустить, пожалуйста, Тору, пожалуйста, скажи мне, что произошло.

Чтобы он смог пойти вместо своего единственного, любимого омеги, потому что он никогда не смог бы отпустить Сатору туда, куда он уходит, прощаясь.

“Ты никогда не перестраховываешься” - хочет сказать Сугуру, но просто не может, потому что комок в горле затыкает все звуки. Комок, который встает поперек горла сразу же, как его щеки только касается Сатору. Так нежно, так ласково, словно бы ему не противно к нему прикасаться. Словно Сугуру не потерял своего омегу… свою семью навсегда.
Это неправильно, даже не честно. Сугуру не заслужил ни этого прикосновения, ни этого взгляда, ни того, как послушно останавливается его Сатору, стоит Сугуру только попросить и как он отвечает на все его вопросы, хотя Сугуру не заслуживает знать хоть что-то о его жизни. Вообще ничего.

Сатору продолжает, говорит и с ним так хочется спорить, но ком в горле мешает. А еще от Сатору пахнет такой тоской, такой горечью, что его хочется обнять, поднять на руки, как есть, с их щенком и забрать себе. Вернуть себе. Навсегда, просто навсегда. У них уже есть вещи Мегуми и что там может быть нужно Сатору, его фигурки с дигимонами? Сугуру может принести ему все это или послать за ними проклятие, все, что ему нужно сделать - не отпустит из рук своего омегу, раз уж тот имел неосторожность вернуться к нему снова, имел неосторожность так ласково коснуться его лица, имел неосторожность пахнуть его домом, говорить так, словно у него с Сугуру не все кончено и признаваться… признаваться…

Почему-то это признание разбивает сердце чуть ли не больше, чем то, что Сатору собирается уходить на какой-то там смертный бой.

Сугуру славленно, надломанно выдыхает, подергивает большим пальцем край повязки, стягивая ее с глаз Сатору выше, на лоб, - с таких красивых глаз Сатору, таких голубых, как же Сугуру скучал по своему любимому цвету! - и зарывается пальцами в волосы Сатору на затылке, мягко собирая их в кулак так, как его омеге всегда нравилось. Тянется второй рукой перехватывая пальцы на своей щеке, сжимая их в своей ладони и поднося к губам, целуя каждую тонкую костяшку.

- Ты мой единственный, Тору, - тихо, но уверенно отвечает он, глядя Сатору в глаза. - ты мой единственный омега, у меня никогда не будет никого другого, я никогда не буду любить никого другого, кроме тебя и я всегда, до самого последнего дня буду любить только тебя, Тору. Я… я дурак, Тору. Я такой дурак. Я ушел, чтобы изменить этот мир, чтобы в нем стало меньше проклятий, чтобы никто из нас не умирал больше за этих обезьян… чтобы ты, Тору, мой Тору, мой малыш, чтобы ты никогда не умер, потому что эти ублюдки слишком многого хотят от тебя и никогда не берегут. Я думал, что смогу изменить этот мир, чтобы тебе не пришлось сражаться с таким количеством проклятий и никогда не думал, что я имею право позвать тебя с собой, а что теперь, Тору? Я все потерял, я всего лишился, у меня могла быть семья, мой любимый омега, мой такой хороший, такой красивый, такой идеальный маленький щенок, - голос Сугуру  на мгновение срывается, дает течь, он бросает на затихшего сына болезненный, нежный, тоскливый взгляд и крепче сжимая пальцы Сатору снова ловит его влажный, глубокий, голубой взгляд, - у меня могло быть все счастье, о котором я только мог мечтать, но пытаясь защитить тебя я даже не подумал, что если я позову тебя с собой, я не сломаю тебе всю жизнь. А теперь ты собираешься идти на какое-то сражение с чертовой легендой, потому что… потому что что, Тору? Потому что тебе приказали эти старики? Потому что эти обезьяны, которые сами нас боятся и презирают, в очередной раз нуждаются в защите? Я не могу, - срывающимся голосом шепчет Сугуру, прижимаясь губами к его пальцам, вжимает костяшки пальцев Сатору в свою щеку, не смея отпустить. Как и его. - Я не могу тебя отпустить, Тору. Они все не заслуживают тебя, ты ничего им не должен, Тору, никому из них. Но у тебя есть щенок, ради него ты должен остаться, ради него ты должен беречь себя.

У тебя есть… - Сугуру выдыхает сдавленно, тяжело, на мгновение зЖмурится, собираясь с мыслями и снова смотрит в глаза Сатору: - разреши мне позаботиться о тебе, Тору? Разреши мне заботиться о вас? Если хочешь, я укрою вас только на время, только на сейчас, конечно же ты не должен возвращаться ко мне, я не заслужил тебя, вас, я знаю, но позволь мне позаботиться о тебе сейчас. Останься с Мегуми, я спрячу вас и сам отправлюсь к Сукуне. У тебя есть сын, Тору, щенок, ты будешь ему лучшим на свете папой, я знаю это. В тебе столько любви, Тору, дорогой, в тебе ее так много, ты вырастешь этого щенка таким счастливым. Ты должен остаться и спрятаться ради него, а я все решу, я обещаю тебе, мой единственный.

Его Сатору никогда, никогда не был таким. Сугуру никогда не видел его таким. Сатору, конечно же, позволял себе рядом с ним быть слабым, быть капризным, быть расслабленным и настоящим, рядом с Сугуру его Сильнейший омега мог разрешить себе быть обычным человеком, но никогда за всю их жизнь он не был настолько слаб и разбит. Его никогда не трясло так в руках Сугуру, он никогда не частил в таком отчаянье и от одного только его "я не хочу умирать" у Сугуру разбилось бы в клочья сердце, если бы оно не разбилось раньше. Потому, что Сатору впервые в жизни, наверное, произносил такое вслух, потому, что впервые позволял себе чего-то на самом деле бояться, а ещё потому, что до того, как Сатору пришел сюда он, выходит, собирал вещи своего сына именно с этой мыслью - что он видит его в последний раз, так же, как он в последний раз увидит альфу, которого... которого, выходит, все ещё любит, чтобы тот не сделал. Собирался, чтобы в последний раз увидит их обоих и уйти умирать.
И если бы только Сатору не пожелал увидеть напоследок Сугуру, если бы только он решил оставить Мегуми где-то ещё, он бы ушел умирать и Сугуру даже бы не знал об этом и...

Одна мысль об этом приводит Сугуру в настоящий, отчаянный ужас. Он подаётся вперёд, скользит пальцами с волос Сатору на его шею и притягивает его к себе, крепко обнимая. Обнимает его, осторожно, но крепко обнимает их щенка поверх руки омеги и прижимая их обоих к себе наконец-то, впервые, немного выдыхает.
Он сам отказался от этого. Он сам отказался от своего омеги и от своего щенка, какую бы цель он не преследовал, как бы он ее не понимал, он никогда себе этого не простит. Никогда.
Впрочем, жизнь своему омеге он не будет отправлять своим чувством вины. Он сделает выводы, никогда этого не повторит и попытается искупить. Тем более, что Сатору и сам предлагает вариант, от которого у Сугуру вырывается хриплый, разбитый смешок и он сам не замечает, как ему на глаза наворачиваются слезы. Не замечает, но тянется, сцеловывая слезы с глаз своего омеги.

- Щенки, - соглашается он. - Я хотел бы, чтобы у нас было много щенков. И каждую твою следующую беременность я бы баловал тебя и заботился о тебе именно так, как ты того заслуживаешь. Именно так, как я должен был заботиться о тебе в твой самый первый раз. Останься со мной, Тору. - Хрипло шепчет он, целуя его влажные щеки. - Останься со мной. И ты, и Мегуми, - он отрывается от своего омеги, чтобы позволить себе поцеловать в макушку их щенка, с трудом сдерживая надрывный всхлип, слыша, как их щенок урчит, успокаивая своего папу и сам утробно урчит в ответ, утешая и успокаивая их обоих. Свою семью. Он снова поднимает голову, прижимается лбом ко лбу Сатору и смотрит ему в глаза мягко, но упрямо одновременно. - Ты ничего не должен никому, кроме своего щенка, Тору. Кроме своих щенков. Ты ничего не должен ни Руководству, ни Клану, ни уж тем более этим обезьянам. Ты ничего не должен мне. Ты должен только Мегуми, должен быть живым, счастливым и в безопасности, чтобы так же растить своего щенка. А я должен делать вас счастливыми и должен проследить, чтобы вы были здоровы, сыты, в комфорте и безопасности. Тебя, Мегуми и всех наших щенков. Это я должен просить тебя,Тору. Это я должен просить тебя о прощении и просить вас остаться со мной. Ты ничего не должен им и ты ничего не должен мне,но пожалуйста, мой Тору, останься со мной и позволь мне тебя беречь, - шепчет Сугуру, осторожно целуя того в щеку, а после поворачивает голову и вовсе трётся щекой его щеку, оставляя свой запах. Останься со мной, Тору. У нас будет такая жизнь,какую ты захочешь. Я потом решу, как быть с культом, обезьянами, кого и как нам стоит убивать... Это не важно,Тору, будь со мной, будь моим,позволь мне вернуть тебя и ничего больше не будет иметь для меня значения. Только наша семья.

И Сугуру знает, что ему нужно сказать Тору о девочках, но сейчас...

Сейчас он держит своего омегу в крепких объятиях,он прижимает к себе своего щенка и не может шагнуть в правду о своей пустой жизни, но он обязательно скажет и будет молиться, чтобы Сатору был не против старших сестер Мегуми, потому что если он будет против... Сугуру больше не сможет выбрать что-то другое, кроме своего омеги.

"Ты единственный, кто считает, что я не должен..." говорит Сатору и смотрит на Сугуру с такой нежностью, когда у него все еще красные после слез глаза и влажные щеки, что у Сугуру остро и болезненно сжимается сердце. Черт побери, Сатору слишком добр к нему и Сугуру ничего из этого не заслуживает. Да блять, их сын! У Сатору на коленях сидит их сын, которого он рожал и растил один, когда Сугуру его бросил, будь он хоть тысячу раз тогда уверен в своих причинах, сейчас, рядом с Сатору, живым, настоящим, разрывающихся от боли, готовым положить свою жизнь на алтарь ебанного магического мира, который его не заслужил, Сугуру не может ни понять, ни ответить себе почему сделал именно такой выбор, почему решил, что не может и не смеет звать Сатору с собой? Он не знает, у него нет ответа сейчас и, по-хорошему, и Сатору-то быть было не должно, но вот он, свернувшийся в его руках, с их щенком в объятиях, говорит Сугуру, что все ещё любит его, что даже не зол на него так, как Сугуру того заслуживает, все ещё готов, чтобы такой ненадежный альфа был частью его семьи и отцом его детёнышей и Сугуру выть хочется от разъедающего чувства вины, только вот... Сатору ни к чему его вой и чувства вины, Сатору заслуживает утешения, заботы и любви и со своей виной Сугуру стоит справляться как-нибудь самому и в следующий раз.
А сейчас у него есть Сатору. Сейчас у него в руках его единственный омега, который признается ему в любви даже сейчас, который принес ему щенка, который сейчас тихонько засыпает между ними в тепле и запахе и обещает ему то, о чем Сугуру не смел и мечтать.

- Я хочу, чтобы ты был самым невыносимым омегой, о котором я в этот раз смог бы хорошо позаботиться, - Сугуру, мягко улыбаясь, ловя легкий поцелуй Сатору и потянувшись сам быстро целует его в губы. А затем, заглядывая в глаза, тихо добавляет: - Я не оставлю тебя на этот раз, Сатору. Я никогда тебя больше не оставлю. Если тебя не пугает, какой я теперь, если я не тяну тебя на самое дно, то останься со мной, Тору, мой омега, и я буду заботиться о тебе и наших щенках всегда.

О всех, всех щенках, которых Сатору ему подарит. Всех детенышей, которые у них теперь будет. И уж точно Сугуру должен был хорошо позаботиться о щенке, который все это время был единственной семьей для своего папы, когда Сугуру был достаточным идиотом, чтобы оставить свою семью. 

- У меня точно есть комната для моей семьи, но если ты готов впустить меня в своей дом, думаю, я не хотел бы забирать своего омегу из его гнезда. Ты пустишь меня в свое гнездо, Тору? - Чуть наклонив голову, заглядывая в глаза своему омеге ласково, темно и так неуместно, неуместно для их мокрых щек игриво улыбается Сугуру, но... Но он прекрасно знает, что он должен сказать и прежде, чем этот момент успевает продолжиться, он меняется в лице, поджимает губы и, помедлив мгновение, тянется, прижимается губами к его виску, тихо выдыхая: - Но это не все, Тору, прости. Это не только я и я пойму, если ты не захочешь принять в своем доме никого чужого. У меня... здесь... - Он медлит, подбирая слова, выдыхает и прикрывает глаза, сдаваясь: - Девочки. У меня две девочки, Тору, две дочери. Приемные дочери, та деревня, помнишь, в которой я... когда... Они ждали, что я их убью и я... я забрал их, Тору, я могу прийти к тебе вместе с ними?