Когда Сукуна начал ненавидеть отца? Он уже и не помнит. Быть может, всегда? Сразу, как у него появились мозги, а не та щенячья ерунда, что бывает в голове у этих головастиков, которых и за людей-то сложно держать? Сукуне кажется, что сразу же, как он стал способен о чем-то размышлять и что-то оценивать он уже понял и знал, что его отец никогда не был ни примером, ни героем. Он был мудаком и это было ясно Сукуне даже раньше, чем он узнал это слово.
Наоя Зенин был мудаком, который заслуживал смерти. К сожалению, ждать ему пришлось слишком долго.
Им всем пришлось слишком долго ждать. Но, конечно, дольше всего - папе.
Вот кто был примером для Сукуны с самого детства. Самый сильный, самый отважный, самый стойкий человек, каких он только видел. Среди Зенинов всегда ходило пренебрежительное отношение к омегам, но Куна смотрел на своего ублюдка-отца и на своего прекрасного, стойкого папу и думал, что отрывать хуи альфам словно бы более стоящее дело. Особенно альфам-зенинам, даже если он сам носил ту же фамилию.
Впрочем, он никогда не вписывался в рамки своей семьи. Да и в рамки в принципе.

Когда Сукуна понял, что любит своего папу вовсе не так, как полагается сыну? Он уже и не помнит. Быть может, всегда? То есть, конечно, он любил папу всегда, но куда позже отделил нормальную, щенячью любовь к ласковому родителю от любви к своему омеге. Мегуми был его омегой или должен был быть и то, что он оказался его папой было случайное, нелепое и в чем-то даже жестокое стечение обстоятельства. Мегуми был всем, чего желал Сукуна и дело здесь было не в комплексах и не в поисках омеги под стать родителю. Ему не нужен был омега такой же, как папа-Мегуми. Ему нужен был папа-Мегуми.
Сукуна иногда позволял себе зарыться носом в его колени, или шею, или волосы, вдыхая запах и этот запах всегда был тем, который волновал его, будоражил и в то же время успокаивал и утешал. Это был запах сладости желания и уюта дома, это был запах, от которого у него напрягался член и расслаблялись все мышцы. Такой противоречивый и такой правильный - прямо, как его чувства к собственному родителю.

Впрочем, на самом деле ничего противоречивого в его чувствах для Сукуны не было. Наверное, он должен был бы стыдиться этой любви, бежать от нее, отрицать, пытаться избавиться, но он никогда и не хотел и не собирался делать ничего из этого.
И именно поэтому с очень ранних лет у него появилась цель, к которой он шел, не оглядываясь и не сомневаясь.
Он любил своего папу, он хотел забрать его себе, он хотел сделать его своим омегой и уж конечно он хотел защищать его от отца, но очень быстро оказалось, что последнее он сделать не может. И потому что на тот момент в чистой, грубой силе отец был сильнее его, и потому что за его плечами стоял весь клан, а за Сукуной - никого. Он мог защищать папу, но ему только больше доставалось потом от отца, а если бы Сукуна предложил папе сбежать, не было сомнений, что Зенины открыли бы охоты на строптивого омегу, посмевшего так их оскорбить. Это не был выход и не была та жизнь, куда Сукуна собирался забирать своего омегу, а потому ему нужно было много, очень много сделать для этого.

Он не хочет оставлять папу. Черт, черт, блять, твою ебанную мать, как же он не хочет оставлять папу в этом пиздице! Но какой у него выбор? Он может огрызаться на Наою сколько угодно, но все это бессмысленно и жалко, тупое притворство, если он ничего не сделает на самом деле, а сделать что-либо он может только если уйдет. У Сукуны есть план. Кровавый, страшный и как раз под стать тому, что заслужили Зенины. План, который навсегда освободит его папу из этой клетки, а там… там они разберутся.

Папа отдает ему карточку и отправляет с ним Куро, Сукуна не плачет больше, потому что не позволяет себе слабость, тычется лбом в колени папы и уходит, не пообещав тому вернуться за ним, потому что пока это пустые слова, а Сукуна хочет начать действовать и делом показывать своему омеги, что он, как альфа, заслуживает его внимания и может его защитить.

Сукуна знал, что это будет сложно и это на самом деле сложно, но все получается быстрее, чем он боялся. У него есть сила, у него есть стержень, он живучий, как пес и порой он смеется, трепя Куро между острых ушей - они с ним слишком похожи.
Куро отличный пес, который проходит с Сукуной весь его путь и на самом деле тоже обзавелся парочкой лишних шрамов, как и сам Куна, но его не остановить, так же, как и его хозяина.
Их называют Восточными Волками. Сначала Сукуну и его пса, потом Сукуну и его банду, потом Сукуну и его группировку, а потом он делает несколько нужных выстрелов, заключает парочку полезных договоров, отрезает пару десятков нужных пальцев и Восточные Волки уже полноценный клан якудза, а Ремен Сукуна, - фамилию, которую он взял себе сам, чтобы не иметь никакой связи с погаными Зенинами, - самый молодой босс якудза если и не в истории, то точно за долгие, долгие года.
И вот тогда-то он в самом деле может, наконец, прийти за своим омегой и разобраться с Зенинами.
И он приходит.

Они редко переписываются с папой, Сукуна сам не позволяет себе писать ему так много, как ему хотелось бы. И потому что он не позволяет себе отвлекаться, и потому что он никогда не любил пустые слова не подкрепленные делом, а над делом он работает все свое свободное время, поднимаясь по трупам и головам. Но самое великое его восхождение еще впереди. И перед ним он пишет папе одно короткое сообщение: “Будь осторожней. Запрись в комнате.”
Он хочет написать “я иду за тобой”, но он не пишет. Сукуна не любит пустые слова, но папа скоро и сам все поймет.

Они врываются в поместье Зенин после заката, потому что волки-демоны приходят на закате и Сукуне нравится, как это звучит и нравится, как это выглядит. Они с Куро врываются первыми, он вышибает мозги охране и дверь с ноги, а его верный-верный подранный волк, его боец-Куро не отступает от него ни на шаг, рычит и взрывает зубами глотки всем, кто пытается напасть на них в отве. Куро - хороший пес, он не преследует без приказа, но пули Сукуны? О, они догоняют. А еще догоняют его люди. Потому что волки нападают стаями и его клан здесь не с визитом вежливости. Они - цунами, которое собирается стереть с лица Зенинов. И, к слову, всем его парням эта мысль нравится. Он не тянет их на дело интересное только ему, Зенинам хотят надрать задницы многие и именно Восточные Волки сделают это. Делают это в этот самый момент.

О черт, они делают это и смех Сукуны разносятся над криками и выстрелами, наполнившими поместье, когда он слизывает чужую кровь с запястье. Чья это кровь, его дядюшки, его троюродного братца? О, он не собирается скорбеть ни об одном из них. Но он точно знает, за кем он идет на самом деле.
Отца… Наою… Наою он находит во дворе, потому что он отлично знает своего отца. Даже спустя столько лет он отлично знает этого жалкого червяка - он бежит. Там, в саду, в беседке есть скрытый люк и тайный выход из поместья, но Наое не суждено до него добежать.

- Эй, папочка! - с диким смехом зовет его в спину Сукуна, а когда тот спотыкается на бегу, когда оборачивается через плечо, пораженный и, должно быть, на мгновение решив, что он спасется, Сукуна, не переставая смеяться, стреляет прямо ему в голову.

Куро взрыкивает рядом с ним, а затем заходится воем. За спинйо Сукуны крики и выстрелы потихоньку стизают и он уже знает, что они почти закончили. Они пришли волной и принесли Зенинам смерть, от них почти никого не осталось, а кто еще остался - остался ненадолго.
А еще один человек… еще один… Ну, Сукуна надеется, что папе понравится его новая фамилия и он захочет ее взять. А то, что Сукуна его сын… Ну, Куна верит, что сможет в конце концов добиться своего.

- Ищи, Куро, - практически напевает приказ Сукуна и его волку не нужно командовать дважды. Куро умный мальчик, невероятно умный и он точно знает, кого ему нужно искать. И он тут же берет след, а Сукуна спешит следом.

Когда Куру останавливается у закрытой двери, поскуливая и скребя лапой дверь Сукуна улыбается и приваливается к ней плечом, постукивая по ней следом за своим псом.

- Эй, папа, - зовет Куна, наконец, улыбаясь и не обращая внимания ни на кровь на его руках, ни на кровь на его лице. - Я пришел за тобой, пап. Я убил его. Ты откроешь мне дверь?

- О, теперь я забыл, - усмехается Сукуна довольным, широким оскалом и судя по тому, как стягивает кожу, брызги чьей-то крови подсыхают на его лице. Крови его отца? Кого-то из клана? Да какая разница, какая-то грязная, зениновская кровь и Сугуна тянется, ребром ладони небрежно размазывая ее по щеке. - Теперь я забыл об этих ублюдках, как ты и просил.

Его папа все такой же красивый. Даже в коляске, даже в чертовой, поганой коляске его папа самый красивый омега из всех, кого он только встречал в своей жизни. Он выглядел, как совершенство и у него были невероятные глаза и волосы, куда Сукуна снова хотел зарыться носом, как когда-то в детстве и его запах, черт, Сукуна всегда знал, что его папа пахнет лучше любой омеги, которого он только встречал в своей жизни, но после того, как они столько не виделись, этот запах словно бы обрушился на него. Словно бы цементная глыба он падает на Сукуну с высоты и прижимает его к земле, а все, чего кочет сам Куна - расслабиться под ним и позволить этому запаху обволакивать его, окружить, буквально владеть им, потому что как только он завладеет Сукуной, Сукуна в тот же момент завладеет в ответ им всем без остатка.

- Ты же не мог не знать, что я вернусь за тобой, - улыбается Сукуна и, делая шаг вперед, наклоняется к Мегуми, опирается одной рукой о спинку кресла за его плечом, кладет вторую ладонь на его колена и, наклоняясь, выдыхает бархатно в самое ухо: - папа. Ты должен был знать, что я приду за тобой. И что я обязательно убью его. Я собрал силы, папа, я поднялся очень высоко и все только затем, чтобы прийти сюда сегодня и вышибить им всем мозги. Чувствуешь это? - шепчет Сукуна, поднимая руку с его колена и мягко ведет кончиком пальца по обнажённой шее, там, где остался только блеклый след от метки: - У тебя больше нет альфы, пап. И я пришел за тобой, как за принцессой, чтобы забрать тебя отсюда. Ты же позволишь мне забрать тебя?

Шепчет Сугуру темным, низким шепотом такие неоднозначные слова и такие двусмысленные вещи, словно одно неосторожное разрешение его папы буквально захлопнет за его спиной створки клетки. Словно бы на самом деле они не схлопнулись в тот момент, когда Куна пришел за ним.
Он понимает, он на самом деле все понимает. И ему очень жаль, что его папа лишен свободы, что сам Сукуна собирается забрать его так же, как его когда-то забрал Наоя, но в отличие от своего ебанутого, никчемного отца, Сукуна собирается хорошо заботиться о своем омеге. Он только надеется, что его папе будет не слишком сложно признать собственного сына, как своего альфу.

Сукуна так близко к папе, так жмется к нему, зарывается носом в его запах, погружается в него всем лицом, нависает над ним, нежно касаясь кончиками пальцев того места, где однажды хочет оставить свою метку, что чуть слышный звук никак не может от него укрыться. Чуть слышный, сладкий, омежий звук, который его папа издает специально для него. Звук, которым должна звучать хорошая омега рядом со своим альфой, если и альфа для него достаточно хороший и Сукуне так сладко знать, что он именно такой. Он - хороший альфа для его папы и это правда. Он сильный и здоровый, у него сильный запах и хорошее здоровье, у него крепкая рука и он умеет себя поставить и сможет защитить свою семью. Он будет беречь своего папу намного лучше своего никудышного отца и это - самое главное.
Он так надеется, что его папа тоже это знает.

Но как бы Сукуна украдкой не скалился, как бы не радовался, вдыхая его запах, когда руки папы оплетают его шею, обнимая, Сукуна в моменте теряется, чувствуя, как обрывается и сладко падает его сердце. Он моментально, почти машинально резко тянется вперед, обнимая своего омегу в ответ, стоит ему только к нему прикоснуться. Стоит его омеге только потянуться к нему, обнять, поддаться, как Сукуна моментально чувствует себя уложенным на обе лопатки и самым счастливым.
Он так надеется, что его папе будет не сложно принять его своим альфой, потому что сжимая того сейчас в своих руках Сукуна не знает, как отпустить его от себя даже на время.

- Конечно, - дрогнувшим голосом с совсем другой интонацией горячо шепчет Куна на ухо своему папе. - Навсегда.

Он тянется, обнимая того под спину, подхватывает под бедра и поднимая его на руки, прижимая к себе, отворачивается от проклятого кресла и выходит с папой на руках из комнаты. Собаки бегут за ними, вокруг все залито кровью, стены исполосованные разрезами от катан или дымящимися отверстиями от пуль. Где-то в глубине дома слышатся голоса.

- Я разрешил парням делать, что им хочется и брать все, что им нравится, - зачем-то поясняет Куна, направляясь к выходу со своей ценной ношей на руках. - Мне ничего не нужно было отсюда, кроме одного.

И то “одно” Сукуна не представляет, как выпустит из рук.
Он так и идет в сторону выхода, прижимая папу к себе и наклоняясь к нему, ведет носом около его шеи, блаженно выдыхая.

- Ты теперь пахнешь еще лучше, - шепчет Сукуна, крепче прижимая папу к себе. - Хотя я могу сделать его еще лучше. - Буквально урчит он, усмехаясь и тут же, без перехода, добавляет с широкой улыбкой: - А ты еще говоришь, что ты вовсе не принцесса. Тебе не кажется, что носить тебя на руках - это то, что мне и следовало бы делать?

Папа гладит его по шее и у Сукуны мурашки бегут по спине, опаляя неуместным огнем. Сейчас не время, сейчас не место и уж конечно Сукуне стоило бы действовать тоньше, но он ведь не умеет, верно? Не к чему врать себе и Мегуми, Сукуна не сможет долго плясать вокруг. Он уже сейчас не пляшет. И когда папа так трогает его шею, когда проводит по ней пальцами, Сукуне хочется завалиться с ним на руках в ближайшую комнату и раз и навсегда решить все вопросы, заменив метку отца своей.

- Не должен, - отрезает Сукуна резко и улыбаясь папе скалит клыки в темной улыбке. - Ты не должен был разбираться с  ним. Это было мое дело. Это всегда было мое дело. Избавиться от этого ублюдка. Избавиться от моего позора. И избавиться от твоего альфы. - Добавляет он напоследок, перехватывая взгляд папы с тяжелым, вязким, медовым давлением, но не оставляет эту тему сейчас.

Потом. Они поговорят об этом чуть позже. Наверное, позже, хотя учитывая, как давит педаль газа в пол Сукуна он не может быть уверен.

- Проверь меня, родной, мне не надоест, - со смешком урчит Сукуна, - но мне понравится тебе это доказывать.

Его бывший дом в крови, в телах и почти в руинах и Сукуне нравится это. Ему нравится наступать в кровавые лужи, ему нравится переступать через тела, ему нравится прижимать папу к груди и ему нравится вдыхать его запах.

- Я не забыл, папа. Просто без него ты пахнешь лучше. Без него ты пахнешь так, как всегда был должен. Как думаешь, - почти напевает Сукуна, выходя со своей ценной ношей из дома и подходя к своей машине. - если я не буду спускать тебя с рук, мой запах быстро осядет на тебе? - хмыкает он и, наклоняясь перед дверью машины, кивает папе: - Откроешь для нас дверь, пап? Я бы тебя не отпускал и дальше, но тебе ведь не понравится сидеть у меня на коленях за рулем, верно?

Сукуна наклоняется ближе к двери машины, пока папа тянется к ручке двери и одновременно с этим чувствует, как в шею сзади впиваются не сильно, но ощутимо острые ногти. И это в первый момент было сбивает с толку, потому что никто никогда не вел себя так с Сукуной, а во второе мгновение он хрипло и довольно смеется.
Ах, черт, его папочка даже лучше, чем Сукуна только помнил его, чем только о нем думал. Его папа - идеальный  омега. Его отец-идиот, слава богу, не умел обращаться с таким сокровищем, но Сукуна во всем лучше него. Он моложе, сильнее, умнее, он коварнее, он злее и он абсолютно неумолим. Будет очень грустно, если его папа на самом деле не сможет его полюбить, будет грустно, если их совестная жизнь вдруг превратится в вечную борьбу, но Сукуна никогда не отступит и всегда, всю жизнь будет доказывать своему папе, что он - лучший альфа, какой только может у него быть. А кровь... да что кровь? Главное, когда ей не залит ей пол или, точнее, главное, когда залит - не твоей. А на все остальное посрать. Сукуна смеется, громко и не скрываясь втягивает носом запах своего отца у самой его шее и довольно усмехается. Он уже чувствует, что только начав смешиваться их запахи уже становятся идеальным дополнением друг друга. У них идеальная совместимость и их дети будут просто прекрасны.

- Выходит, могу не останавливаться, - со смешком довольно тянет Сукуна, опуская отца на сиденье рядом с собой и перехватывая его взгляд, многозначительно улыбаясь, наконец, отстраняется, захлопывая дверь.

Он обходит машину, но прежде, чем сесть, открывает заднюю дверь, запуская всю дорогу семенящих за ними собак. Куро весь перемазан в крови и пасть у него угрожающе испачкана. У Широ - только белые лапы. Пока псы укладываются на кожаных сиденьях Сукуна думает, что химчистке нужно будет доплатить за отсутствие вопросов, но, конечно, не впервой. Странные, почти неуместные бытовые мысли и в то же время самые уместные, чем когда-либо. Сукуна сделал то, к чему шел так долго, его папа сидит в его машине, его отец мертв и можно наконец-то всерьез подумать о всякой ерунде.

Сукуна садится, наконец, на переднее сиденье, не пристегиваясь и хватаясь за руль, трогаясь с места, снова оборачивается к папе, улыбаясь ему.

- Не беспокойся, пап, когда у меня появятся дети ты узнаешь об этом первым, - фыркая от смеха широко улыбается он. И это так смешно, а Сукуна настолько не собирается притворяться, что дела обстоят как-либо иначе, что весело добавляешь: - Вероятно, даже раньше меня. - Смеется он шальной, счастливый, довольный и оборачиваясь к дороге жмет плечами. - Но, на самом деле, самое главное ты знаешь. Мой клан. Все это время я шел только к этому, пап. - Отвечает он и сам удивляется, как устало, удовлетворенно и серьезно одновременно вдруг звучит. - С самого того дня, когда я ушел, я все делал только ради этого момента. Чтобы набрать силы, вернуться сюда, убить их всех и забрать тебя. Я не думал ни о чем другом, я не делал ничего другого, моя единственная серьезная новость - то, что я наконец-то сделал это. А все остальное ты будешь знать уже их первых рук, потому что я не планирую куда-либо отпускать тебя от себя. - Вновь улыбаясь оборачивается он к папе и на этот раз улыбается ему почти мягко. Убирает с руля одну руку и, потянувшись, сжимает его ладонь, переплетая пальцы. - Я скучал по тебе, пап. Я словно всю жизнь скучал по тебе.

От этого мягкого, ласкового обращения у Сукуны сжимается сердце, но хорошо, сладко, правильно. Как никогда не сжималось где-либо и с кем-либо, кроме как с его папой. И, пожалуй, даже тогда не так, потому что тогда еще Сукуна был всего-лишь щенком, а теперь он полноценный альфа и все чувствует и понимает куда как лучше. Теперь он знает и что это за сладкая боль в груди, и что с ним на самом деле делает такое обращение и как сильно он хочет слышать его как можно чаще.

- Главное, чтобы тебе нравилось, каким альфой я вырос, - непривычно мягко улыбается он папе, оборачивается к нему и поднося их сцепленные руки к губам нежно целует тыльную сторону его ладони. - Называй меня так чаще, мой хороший, мне нравится это слышать от тебя.

И, пожалуй, ему стоит перестать называть того папой хотя бы в лицо. Для самого Сукуны это ничего не значит и ничего не меняет. Его папа, его омега, его единственный. В этом нет ничего неуместного для него, напротив, все словно бы только еще более правильно, чем только можно было бы себе вообразить. Мегуми - самый родной, самый близкий, самый дорогой ему человек, они связаны и кровью, и судьбой, и любовью, и природой. Сукуна абсолютно уверен, что они связаны природой и что на шее его папы потемнеет ошейник истинной метки, когда Сукуна его, наконец, укусит. Но он, конечно же, не дурак. Он понимает, что для Мегуми, скорее всего, все иначе и учитывая собственные планы, наверное, стоит хотя бы вслух прекращать лишний раз подчеркивать их родственную связь, даже если на самом деле вряд ли это поможет его папе о ней забыть.
Что ж, быть может, он смирится со временем. Быть может, он привыкнет.

- И да, никто, - с довольной улыбкой добавляет Сукуна и снова сосредотачивается на дороге. - Совсем не хочу с тобой расставаться. Ты ведь не против? - мягко и как бы между делом интересуется Сукуна, словно может за этой нарочитой небрежностью скрыть, насколько это в самом деле важный для него вопрос. Отличный повод, которым он может прикрыться, чтобы затащить папу в свою кровать, пусть двигаться ему предстоит в самом деле небольшими шагами.

Сукуна разражается коротким, каким-то лающим смехом раньше, чем успевает себя остановить, потому что Мегуми сам не знает, о чем говорить и это пиздец, как смешно! Сукуне-то это не понравилось? Блять, да он планирует незаметно выкинуть то кресло, которое заранее купил для папы только для того, чтобы воспользоваться этим его разрешением на полную катушку. Серьезно, блять, серьезно, ему это не понравится? Его папа, конечно же, понятия не имеет, о чем говорит, но это чертовски смешно.

- В таком случае тебя никто не тянул за язык, - наконец, отсмеявшись качает Сукуна головой. - Потому что я точно никуда не хочу тебя отпускать. С меня достаточно уже, знаешь, наотпускались.

Он бросает на папу короткий, теплый взгляд и снова оборачивается к дороге,  осторожно вдавливая педаль газа в пол, легко ускоряясь на свободном участке дороге, потому что дорога эта уже кажется невыносимо длинной, а своего единственного омегу хочется привести к себе домой как можно быстрее. И не отпускать, черт побери, в самом деле никогда больше не отпускать его от себя.
Тем более, что его бесшабашный папа, его единственный омега ничерта ему не помогает. Серьезно, когда Мегуми заговаривает о татуировке Сукуна сжимает зубы, крепче сцепляет зубы и несколько раз выдыхает через нос, лишь бы не потерять контроль здесь. Сейчас. Слишком рано.

- Волк, - с напряжением выдыхает он, не сводя взгляда с дороги и увеличивая скорость. - Как Куро. - Добавляет он и, помедлив, мягко улыбается. - И как ты. Сильный волк в этой поганой песьей стае.

Сукуна мягко улыбается отцу, бросив на него короткий взгляд, а потом отворачивается к дороге, благо, уже почти добираясь до места. Сукуна заезжает на парковку в жилом комплексе (и хотя он был уверен, что никогда не собирается жить в доме после всей этой клановой хуйни, теперь он начинает думать, что с отцом, псами и их будущими щенками можно было бы и переехать) и, наконец, глушит двигатель.

- Я сейчас тебя заберу, - с улыбкой обещает он и выходит из машины. Открывая заднюю дверь выпускает собак, а затем подходит к пассажирскому сиденью. Открывает, наклоняясь и подхватывает папу на руки. - Ну вот. - Улыбается он, прижимая того к себе. - Думаю, такими темпами я постараюсь, чтобы ты не слишком торопился с покупкой кресла. Мне слишком нравится носить тебя на руках. - Урчит довольно он, тычась папе в висок и подходя к лифту. Вызывает тот, убеждаясь, что оба пса заходят внутрь, а затем, прижимаясь к стене, тычется носом папе в щеку, урча и потираясь, оставляя на нем свой запах. - Боже блять, как я соскучился. Ты зря это предложил, мой хороший. Я прослежу, чтобы на тебе было достаточно моих знаков.

Сукуна улыбается, скалится довольно слыша и чувствуя, как урчит в его руках его мама. Мегуми такой легкий, такой изящный, такой красивый и такой ласковый, Сукуна держит его так крепко, так близко и не может понять, как вообще смог когда-то уйти, как смог продержаться без него так долго? Наверное, только потому, что знал для чего все, потому что понимал, к чему идет - к этому самому моменту, к этому самому дню.

- Ты единственный, - урчит он тому в ухо, ведет щекой, зарывается в волосы. - Ты единственный, кто может меня так называть. Кто может меня называть как угодно. И ты можешь не переживать. Мне нравится, чтобы на мне постоянно был твой запах.

Сукуне не нужна никакая другая омега, но, возможно, его маме не понравится, если он скажет ему прямо так в лицо. Или понравится? Мегуми так хорошо урчит в его руках, так уютно устроился, совсем не пытается отчитывать его или выбраться и Сукуне нравится представлять, что ему так же хорошо. Что для его мамы это так же правильно, как и для него.
Ему очень хочется, чтобы Мегуми было так же хорошо, потому что отпустить его он все равно не сможет.

- В конце концов, я планирую делать именно это, - наконец, почти небрежно делится он одновременно с сигналом лифта.

В едва приоткрытую дверь проскальзывает и бежит вперед Куро, Широ не отстает от него и только когда дверь окончательно открывается Сукуна выходит следом. Проходит по коридору, прижимается бедром к детектору, привычно считывая ключ-карту не вытаскивая ту из кармана и толкая локтем дверь заходит внутрь, все так же не спуская маму со своих рук. Проходит через дом до самой своей спальни и только там, наклоняясь, осторожно укладывая Мегуми в кровать садится рядом, нависая сверху.

- В конце концов, я собираюсь оставить на тебе достаточно своего запаха, чтобы ни одна сука даже смотреть не думала в сторону моей мамочки, - усмехаясь урчит Сукуна, потянувшись, мягко зарываясь пальцами в волосы Мегуми. - Просто, чтобы ты не думал, что ты сможешь найти себе какого-нибудь другого альфу.

Сукуна и видит, и чувствует это в запахе мамы - волна страха, вспышка паники, вдруг захлестнувшая его. Как на мгновение Мегуми прикрывает глаза, как напрягается под его ладонью, с каким трудом звучат его слова и как он тянется и сжимает подушку, словно ища утешение и защиту. И все это на одно мгновение обступает Сукуну кроваво-красной вспышкой, сначала страха за своего омегу, а затем удушающей, убийственной ярости. Его мама пережил что-то страшное, пока Сукуны не было он пережил что-то страшное из-за этого ублюдка, которому повезло быть его отцом и если бы только Сукуна знал об этом раньше Наоя не умер бы так легко. О, как бы он страдал! Как бы он мучился! Сукуна сохранил бы в нем жизнь на долгие, долгие годы, чтобы эта жизнь была максимально болезненной, тяжелой и унизительной. О, он нашел бы способ. Он смог бы это сделать. Этому сукиному сыну чертовски повезло, что Сукуна не знал этого раньше.
А теперь уже поздно.

Но не для Мегуми, конечно же, Мегуми здесь, в его руках, теперь в безопасности и Сукуна собирается постараться, чтобы у него была абсолютно другая жизнь. Он разве что немного и не то, чтобы всем сердцем сожалеет, что не сможет долго быть аккуратным и обходительным, не сможет успокоить его достаточно, прежде, чем возьмется заявлять на свою маму совсем другого рода права. Но когда Мегуми так боится, когда так кутается в его запахе, когда так трогает его и такое говорит, Сукуна слишком сильно хочет его успокоить именно как альфа. Именно, как его альфа.

- О, ты идеальный омега, - утробно, ласково урчит Сукуна, накрывая его ладонь на своей щеке своей рукой и крепче к ней прижимаясь. - Ты идеальный омега, самый красивый из всех, кого я только встречал, самый сильный из всех, кого я только могу представить, такой стойкий, такой совершенный, любой альфа, у которого есть хоть немного мозгов, был бы счастлив и горд обладать таким сокровищем. - И хотя Сукуна сам говорит это, но нотки злости и ревности все равно проступают в его запахе, когда он глухо рыкает, не спуская с мамы темных, обожающих глаз. - Только я никому тебя не отдам. Я голыми руками сверну шею любой суке, которая только посмеет на тебя заглядываться. - Он улыбается шире и тянется, наклоняясь, тычется носом в шею своему омеге, трется о нее щекой, прижимается губами. - Я никому не собираюсь тебя отдавать, мой дорогой. Только мой, мой хороший, только мой омега. Конечно же, никакого отчима, у тебя не будет никого другого. Но тебе ведь никто не нужен, мой хороший? - низким голосом мягко урчит он в шею своей маме. - Ты сам это сказал. Никого кроме меня. Значит, только мой, верно? - шепчет он около его уха. - Только для меня.