Сугуру довольно и сладко урчит прямо туда, в сладкую дырочку Сатору, когда тот стонет для него, выдыхает, всхлипывает и предупреждает.

Сатору - не его и Сугуру пытается помнить об это. Понятия, которые недавно еще не существовали в его мире, теперь появились, укрепились, обрели вес и Сугуру сразу приходится от них отказываться. Это тяжело, ему даже кажется, что было проще, когда он не помнил ничего из этого мира и все, что у него было, так это проклятья, которые он должен был пожирать и заброшенный храм, где он должен был укрываться. Да, хорошо, еще у него были существа, которых он не желал видеть и были шаманы, которых он не смел трогать, но на этом уж точно все и мир его был пустым, ограниченным и понятным, он помнил свое имя, но не слишком-то себя осознавал.

О, Сатору с ним всего ничего, но теперь Сугуру осознает себя намного лучше. Осознает, что у него больше рук, чем надо и язык длиннее, чем стоило бы. Осознает, что он уже не шаман и даже вовсе не живой, чтобы присваивать кого-то вроде Сатору, но все то, что он теперь понимает и осознает, ему не мешает желать и делать.

- Тебе не нужно держаться, - урчит Сугуру, доставая из него язык, чтобы сладко облизать пульсирующую, маленькую дырочку. - Такой хороший, сильный, смелый мальчик, я хочу, чтобы тебе было хорошо. Много-много-много раз хорошо. Так хорошо, чтобы ты возвращался ко мне снова. Как ты пахнешь, Сатору, такой сладкий. Давай, мой хороший, не сдерживайся.

Он сладко урчит, последний раз облизывая дрожащую дырочку и снова вталкивает внутрь язык так глубоко, как только может. Шевелит, вылизывая того изнутри, впиваясь губами в тугие кроя и изнывает от того, как сладко и прекрасно его окружает запах Сатору. Такой идеальный, такой правильный, который он никогда не хочет отпускать от себя.
Как Сугуру только мог забыть о том, что мир - такой? Что в мире есть такие запахи и такие существа, Сугуру не помнит до конца, какие именно, но это точно бы вертится на кончике его языка… а хотя нет, на кончике его языка сейчас вертится Сатору и Сугуру отбрасывает от себя все мысли, слишком увлеченный им. Он знает откуда-то, что вот-вот найдет ответ и почти уверен, что он сделает его мир еще больше и еще сложнее, но сейчас он хочет думать только о Сатору и о том, что хочет, чтобы тому было еще лучше с ним и чтобы он был еще громче.

А потом… а потом он захочет еще немного большего…

Сатору так хорошо реагирует на него и теперь Сугуру знает, как именно это звучит: Сатору реагирует на него, как хороший омега. Глупый, глупый опрометчивый мальчик, так много ему дает, так ему доверяет, но Сугуру не собирается от этого отказываться, в конце концов, этот хороший, глупый мальчик сам виноват и виноват во многом. Это он разбудил Сугуру, вытащил его из той отупелой темноты, где он пребывал и где мог существовать. Он дышит запахом Сатору, смакует вкус Сатору, держит в руках Сатору и точно пробуждается от долгого сна - понимает все больше и не знает, как потом останется с  этим знанием.
Увы, если бы Сатору уничтожал его только этим, дела у них были бы намного лучше.
Сатору уничтожает его своим запахом, своим голосом, своей дрожащей, тугой дырочкой, которую, Сугуру теперь уверен, никто кроме него и не пробовал, потому что он совсем неразработанный и так быстро, боги, так восхитительно быстро кончает. Выплескивает сперму себе на худой живот, дрожит, зовет и Сугуру голодно рычит, впиваясь ртом в его дырочку и желая сожрать его всего, почти яростно вылизывая изнутри, наслаждаясь тем, как Сатору дрожит, зовет и просит.
Его, этот глупый, опрометчивый, хороший мальчик должен быть его. Он конечно сильный и сильный невероятно, но слишком беспечен и то, что они здесь, лучше всего подтверждает это.
Сугуру сможет о нем позаботиться.

Он урчит, стараясь успокоиться, хотя его личное желание все так же велико, но теперь он знает, что Сатору только что кончил, что Сатору - маленький, эмоциональный омега, который позволил ему слишком много, но который слишком тугой, чтобы для него это было чем-то частым, а значит Сугуру стал для него исключением и это правильно, так и должно быть. Потому что Сугуру почти уверен, что он должен быть его, Сатору. Или что Сатору должен принадлежать ему.
Наверное, если бы они встретились, пока Сугуру еще жив, они все решили бы быстрее и проще. Сугуру поставил бы метку на Сатору и все было бы решено, он был бы его альфой и никого другого не подпустил бы к своему омеге, они были бы семьей, у них были бы дети, и…
…а может, все и не было бы так радужно, потому что мир все еще был поганым местом, обезьяны в нем все еще создавали проклятья, а Сугуру хотел бы покончить с этим раз и навсегда. И если бы у него была семья, если бы у него был Сатору и их ребенок, поступить с ними так подло было бы ужасно, а не поступить, Сугуру наверное и не смог бы.
Так что, быть может, даже хорошо, что встретились они только сейчас.

Сатору просит его, просит так невинно и пошло одновременно, что Сугуру чуть было не скулит и этот звук дрожью растягивается по его языку в самую глубину чувственной попки сладкого омеги в его лапах, его опрометчивого, глупого мальчика, уже такого его. Сугуру ни за что не сможет его отпустить.

Но пока он осторожно вынимает из него язык, тянется, слизывая сперму с его живота, с удовольствием ее смакуя, обходит языком по аккуратному члену и, наконец, осторожно отпускает Сатору на пол, напоследок оглаживая его нагое тело всеми руками.

- Такой красивый, - урчит он довольно, а затем неохотно отстраняется.

Впрочем, не сильно и недалеко. Перетекает буквально к голове Сатору, опускается на татами рядом с ним и скрещивая ноги, распахивает края своего черного кимоно, которое прежде не помнит, чтобы раскрывал. И сам смотрит на себя почти с удивлением, потому что ничем в себе Сугуру не интересовался, да и до сегодняшнего дня, до этого момента в сознании, считай, и не был.
Крупный, перевитый вспухшими венами, твердый от желания член лежит на его бедре. Он явно больше, чем был у него когда-то, хотя и под стать всему его размеру. Но в остальном он похож на человеческий, если отставить в сторону длину и ширину. У него то же строения и сползшая тонкая кожа открывает крупную, влажную, гладкую головку. Сугуру переводит взгляд на Сатору и улыбаясь ему мягче тянется к нему всеми руками. Гладит по голове, придерживает за плечо, ласково ведет пальцами по щеке, обводя губы и перехватывает за предплечье, притягивая ближе к себе.

- Иди сюда, мой маленький, бери его, если хочешь. Не бойся, я буду ласковым с тобой, я буду нежным, я не буду тебя держать, ты сам решишь, сколько можешь взять. Правда, - урчит довольно Сугуру, притягивая его ближе к себе и соскальзывая с плеча ниже, поглаживая спину, - решать - только ртом.

Сугуру в первый момент удивлённо вскидывает бровь в ответ на дерзкую уверенность его хорошего мальчика, а затем и вовсе запрокидывает голову, заходясь глубоким, бархатным смехом. Его мальчик такой дерзкий, такой самоуверенный и звучит так, словно бы он большой знаток альфих членов, но Сугуру не обмануть. На счастье его мальчика, Сугуру не обмануть так легко, он не забыл ещё, как его омега дрожал на языке, как быстро кончал, какой чувствительный он, тугой и отзывчивый. Нет, нет, на счастье Сатору его не обмануть - его мальчика не баловали членами и слава всем богам, потому что Сугуру очень быстро становится с ним жадным, мстительным и собственническим. Даже если он и не стал бы убивать магов, это не значит, что он не стал бы их наказывать, а если бы Сатору довелось спать с обезъянами, то Сугуру и вовсе вырезал бы все районы, где жили те, чей запах он только различит на Сатору, про кого только узнает.
Но, на счастье Сатору, - а быть может на счастье и самого Сугуру, - ему не о ком знать.  Сатору невинный, хороший, дерзкий мальчик, который сам не отдает себе отчёта с каким огнем он играет. Но ничего, ничего, Сугуру нравятся его игры, нравится его уверенность и дерзкий взгляд, он не будет ему мешать.
Тем более, ему правда слишком нравится, что он не пугает Сатору ни собой, ни своим членом.

Сатору и в самом деле не боится. Маленький, ласковый и старательный, он лежит его длинный, толстый член, ласкает его так восхищённо и так внимательно, так хорошо и так горячо обхватывает головку своим маленьким роликом и вылизывая старается опуститься ниже.
Сугуру, как и обещал, не мешает ему. Он придерживает Сатору двумя руками за плечи, зарывается пальцами третьей в его волосы, а четвертой опирается об пол, возвышаясь над своим омегой и не сводя с него глаз.

- Молодец, - глубоким, низким голосом шепчет Сугуру,прикрывая глаза от удовольствия, но не закрывая, чтобы сквозь прижмуреггые щелчки не терять потрясающего вида Сатору, его тонких пальцев на своем стволе, от его широко открытого рта и растянутых розовых губ. И как же это хорошо, как идеально! Сугуру низко стонет и гладит Сатору по голове, чуть-чуть надавливая на затылок от удовольствия. - Молодец, молодец, мой хороший мальчик. Мой замечательный омега. Так хорошо, милый, возьми его, мне так нравится, как ты выглядишь сейчас. Как ты хорошо принимаешь меня, как ласкаешь,  как стараешься, доставляешь мне такое удовольствие, мой идеальный, идеальный омега...

Удовольствие острое, такое забытое, что уже незнакомое пробирает Сугуру насквозь, сводит мышцы и очередной стон выходит глубоким, рокочущим рыком. Такой, такой хороший, старательны мальчик, идеальный омега, как Сугуру только сможет его отпустить?